Огненная душа

zametki-na-okne
рисунок Светы Акатьевой

Я рыжая. Как огонь в ночном лесу или спелая хурма на лотке восточного торговца. В детстве я ужасно страдала от этого факта. Во-первых, потому, что каждый встречный - поперечный радостно сообщал мне историю о конопатом мальчике c лопатой, сократившем жизнь родного дедушки. Во-вторых, из-за навязчивого желания многих рифмовать: «Рыжая - бесстыжая», что совершенно не соответствовало истине. И, наконец, в-третьих, по причине частого сравнения с малознакомым прадедом по материнской линии, который умер задолго до моего рождения, но успел так наследить, что в нашем роду о нем слагали легенды. Звали прадеда Афанасием Савранским и был он художником. Причем живописал исключительно обнаженную женскую натуру, утверждая, что другие объекты не вызывают в нем должного вдохновения. Поговаривают, что для наиболее полного вхождения в образ прадед творил свои полотна голышом и в процессе читал стихи Гумилева. Чаще остальных цитировал «Дон Жуана»: «Моя мечта надменна и проста: схватить весло, поставить ногу в стремя и обмануть медлительное время, всегда лобзая новые уста…» Своим картинам Афанасий давал имена натурщиц, предваряя их затейливыми прилагательными. До сих пор у нас в прихожей красуются «Солнечная Липочка», «Бархатная Серафима» и «Мраморная Пелагея», а в родительской спальне над постелью возлежат «Медовая Елизавета» и «Магическая Жизель» – заезжая француженка, из-за любви к которой экспрессивный Афанасий едва не сел в тюрьму. За аморальное поведение ему регулярно грозили судами, но прадед плевать хотел на все это. Он носил длинную бороду, диковинную рубаху, расписанную какими-то загадочными иероглифами, ходил босиком и не стеснялся сказать дураку все, что о нем думал. Как вы, наверное, уже догадались, прадед мой был рыжим. В нем жил бунтарский дух, а также неуемная страсть ко всему запретному и часто порочному. На моей прабабушке, вышеупомянутой «солнечной Липочке», Афанасий так и не женился, даже когда та родила ему сына Василия – моего дедушку. Может быть, потому, что мальчик оказался блондином… Говорят прадед ужасно гордился своей огненной «мастью», энергично сеял «рыжее» семя, где только мог, а на свет появлялись абсолютно обычные дети. Пять натурщиц – пять незаконнорожденных отпрысков. Те в свою очередь также произвели потомство - русых, черных и белых ребятишек. Повзрослев, мой дед Василий женился на бабушке Нюсе, и она родила ему девочку Веру – мою маму – жгучую брюнетку. В конце концов, общим собранием было решено: Афанасий – явление уникальное, а стало быть, неповторимое. И вот тут-то на свет появилась я, как две капли воды похожая на знаменитого прадеда! Мама схватилась за голову, папа то и дело твердил: «Может, еще обойдется», дед всех успокаивал, говоря, что главное – правильное воспитание, а многочисленная «незаконнорожденная» родня тем временем разбилась на группы и, как в музей приходила смотреть на рыжую копию беспутного Афанасия. Конечно, этот семейный ажиотаж не мог не повлиять на мою неокрепшую психику. Именно поэтому с раннего детства я и стала интересоваться происхождением своих огненных предков.

 

Аристотель, Роден, Бисмарк и другие

Первая случайно найденная информация была статистической: оказывается, нас, настоящих рыжих, на земле всего около трех процентов. Осознав причастность к чему-то исключительному, я почувствовала прилив гордости. Но ненадолго. Потому как обнаружила сенсационное открытие. Генетики Оксфордского института молекулярной медицины утверждали, что «рыжий ген» был подарен человечеству неандертальцами – первобытными бродячими охотниками - невероятно жестокими каннибалами. Компенсировала мое разочарование другая новость: безвозвратно вымершие неандертальцы ухитрились передать свой ген более благородным потомкам - неустрашимым кельтам - коренным жителям Британии и Ирландии. Римляне звали их галлами. Сея страх и панику в рядах добропорядочных граждан, кельты бесстрашно захватывали новые земли, благодаря чему очень быстро разбрелись по всей земле.

Вообще, за непредсказуемость и необузданный нрав рыжие снискали дурную славу. Их всегда недолюбливали и даже боялись. В средневековье рыжих женщин называли бестиями и как ведьм сжигали на кострах. Или топили, что собственно, учитывая печальный итог, не так уж важно. Потом, Петр Первый… Нет, он был не из наших, наоборот, настолько чурался огненных волос, что даже издал строжайший указ, запрещавший рыжим и косым (еще одна группа риска) свидетельствовать в судах и занимать государственные посты. Ибо «Бог шельму метит!» Или другая крайность: древние египтяне приносили рыжих людей в жертву богу плодородия, как символ золотого духа зерна. Тоже весело. А все равно, мы продолжали жить, плодиться и размножаться. Говорят, что рыжими были Аристотель и Галилео Галилей, Нерон и маркиз де Сад, Роден и Тициан, Ван Гог и Шиллер, Бисмарк и Джон Рокфеллер, Марк Твен и Сара Бернар, а также Ленин, Сталин и добрый десяток президентов Соединенных Штатов, начиная с Джорджа Вашингтона. Я пока что ничем героическим не отличилась, но надеюсь в будущем получить Нобелевскую премию. Ладно, для начала согласна на Пулитцеровскую. Я – журналистка, хотя в душе чувствую себя настоящим писателем. Бабушка говорит: «Дина, у тебя талант от Бога и прадеда! Они уж постарались…» Я смеюсь. Ставить на одну ступень Создателя и нашего беспутного Афанасия может только бабуля. Она - профессиональная сказочница, пишет детские книжки. Но мне хочется сказать о другом. Изучая занимательную, местами трагическую историю нашего «огненного братства», я вдруг поняла, что является главной причиной нестыковки рыжих с окружающим миром. Ученые объясняют все просто: яркие оттенки красного раздражает подкорку головного мозга, вызывая настороженность окружающих. Но я в своих размышлениях пошла дальше: рыжий человек – это всего лишь символ вечной борьбы между «такими, как все» и «не такими», «чужими», а значит, опасными. Рыжий как бы бросает вызов серой повседневности, скуке, лени и однообразию жизни. Следуя такой логике, я сделала еще одно открытие: рыжим можно быть в душе, оставаясь при этом блондином, брюнетом или даже лысым. Думать не так, как все, хотеть не того, видеть мир по-другому. Но если при этом тебя все-таки угораздило родиться «солнышком», то держись!

 

Мышиный слон

Впервые, свою «неправильность» я осознала еще в детском саду. Наша воспитательница Алевтина Ивановна – рослая дама с острым, как две боевые ракеты бюстом, сказала:

- Дети, сегодня мы будем рисовать цветок! – и изобразила на доске большую ромашку.

Но в тот день меня не вдохновляла флора, а как-то тянуло к фауне. Поэтому очень скоро на моем листе появилась смешная большеглазая мышь. Очень милая и добродушная. Только что-то меня смущало. При более подробном рассмотрении шедевра я поняла - у норушки слишком большие уши и толстые ноги, поэтому, не долго думая, я пририсовала ей увесистый хобот. Получился некий забавный гибрид мыши и слона. Чтобы сильно не пугать воспитательницу, я водрузила ему на голову пышный венок из ромашек, тем самым, делая реверанс в сторону полученного задания. Но это не помогло. Алевтина Ивановна с минуту молча смотрела на мое произведение, как бы силясь разгадать биологический вид странного животного, а потом спросила:

- Что это?

- Не что, а кто, - поправила я, - Это мышиный слон.

- Кто?

- Мышиный слон. Такая порода…

Дети дружно захохотали и стали тыкать в мой рисунок пальцами.

- Между прочим, у нас дома живет, - для достоверности соврала я, - Мы его одуванчиками кормим. И птичьим молоком.

Дети взорвались новой волной хохота, а воспитательница, сдерживая раздражение, сказала:

- Я знаю, Дина, что твоя бабушка пишет сказки. Но сегодня у нас было конкретное задание – нарисовать цветок.

Она повернулась к классу и победно улыбаясь, бросила клич:

- Дети, покажите свои рисунки!

Вокруг меня тут же вырос лес одинаковых ромашек.

- Видишь?

- Да. И что? – деликатно поинтересовалась я.

- А то, что ты не выполнила задание, - блеснула глазами Алевтина Ивановна.

- И соврала! – добавил с места Ромка Востриков – самый большой подхалим нашей группы, - В природе таких зверей не бывает!

- В природе может быть и не бывает, - упрямо продолжала настаивать я, - А у нас живет. Он катает меня на спине, а по вечерам играет на хоботе, как на трубе.

От негодования Ромка побагровел, округлил свои маленькие серые глазки и, не найдя ничего более убедительного, закричал:

- Ты! Рыжая - бесстыжая!

- Рыжая – бесстыжая! – весело подхватили остальные, прыгая от удовольствия.

На моих глазах появились слезы. Алевтина Ивановна для усиления воспитательного эффекта выдержала паузу и подняла правую руку.

- Тихо, дети! – почти торжественно сказала она, - Дина осознала свою ошибку и сейчас нарисует нам красивую ромашку.

- Нет, - ответила я скорее из принципа, чем от обиды. Видимо во мне взбунтовался прадед Афанасий.

- Нет? Что значит, нет?

- Нет – значит, нет!

К счастью в этот день забирать меня из сада пришла бабушка Нюся. На возмущенный рассказ воспитательницы она отреагировала своеобразно: улыбнулась и довольно сказала:

- Вся в меня!

Последующие разговоры о целесообразности учебного процесса и важности детского послушания, воспитывающего в будущей личности понимание общественных задач, на нее не подействовали. Внимательно выслушав весь этот бред, бабуля еще раз улыбнулась и заверила окончательно:

- Точно в меня! А говорят, Афанасий, Афанасий…

 

Моя семья

Надо сказать, что кроме меня, бабушки Нюси и знаменитого прадеда остальные члены нашей семьи считаются «нормальными». Мой дед Василий - полковник медицинской службы в отставке, папа служит в конструкторском бюро, мама работает психиатром в частной клинике, брат Денис учится в юридическом институте. Хотя, конечно, профессия не определяет степень нормальности. Особенно мамина. Ей бедненькой едва ли не каждый день приходится выслушивать жалобы на мании и фобии вполне приличных с виду людей. Но речь не об этом. Все мои родственники, за исключением бабули и прадеда, всю жизнь тщательно придерживались общепринятых норм поведения и старались не вываливаться из монолитных рядов сограждан. Когда у деда Василия еще в капитанскую бытность открылся талант имитатора и знакомый артист пророчил ему блестящее будущее на эстраде, он так испугался, что мгновенно бросил подражать.

- Что я, клоун, какой-то, перед народом кривляться? – сказал дед своей невесте Анне, ставшей впоследствии бабушкой Нюсей, - Я – врач. Кроме того, офицер Советской Армии и не хочу, чтобы надо мной люди смялись.

Идем дальше. Моя мама всю жизнь мечтала петь. Уже в мединституте у нее обнаружилось какое-то редкое контральто и сам Ефим Звонарев – главный режиссер оперного театра умолял ее сменить профессию. Бабушка Нюся была не против, но дед захотел династии и мама тоже стала врачом. Психиатрия не ее призвание. Скорее – наказание, от которого она уже порядком подустала, однако продолжает делать хорошую мину при плохой игре. А поет дома, у плиты. Но так, что все мы замираем в трепетном восторге.

- Тебя бы даже сейчас на сцену взяли, - как-то сказала я, - Не хочешь попробовать?

- Смеешься? Кто в моем возрасте меняет профессию, - отмахнулась мама, - Люди засмеют.

Или вот, например, папа. Лет до тридцати он собирал марки. Шестнадцать раздутых кожаных альбомов до сих пор пылятся на антресолях. Как-то я искала лыжи и наткнулась на них.

- Ты так любил марки? – спрашиваю.

- Нет, не очень, - пожимает плечами он, - Просто тогда это было очень популярное хобби. Все собирали, и я собирал.

- А что ты любил на самом деле?

- Мне нравилось складывать домики из спичек, избушки всякие. Лепить из пластилина человечков, - улыбается папа, - А потом я встретил твою мать, узнал, что она будущий психиатр и...

- И что?

- Испугался, что она примет меня за своего клиента. Да и потом, что это за занятие для мужчины?

Мы некоторое время молчим, и отец, почувствовав, что дал слабину, начинает оправдываться:

- А что, - говорит, - Я не изменил своему призванию! Работаю в конструкторском бюро.

Да уж, конечно… Проектировать сливной бочок для унитаза и строить целые города, пусть даже из спичек – одно и то же. Но я не спорю. Все равно теперь уже ничего не изменишь…

Наконец, мой младший брат Денис. В нашем городе нет ни одного парня, который бы лучше его танцевал хип-хоп и что? Денис поступил в юридический. И ходит туда теперь своим знаменитым пружинистым шагом.

- Тебе нравится? - спрашиваю его.

- Пока не понял…

- А как же танцы?

- Ты же сама знаешь, это несерьезно…

В общем, все яблоки в нашем семейном саду должны падать исключительно по Ньютону – следуя закону притяжения строго вертикально, и в непосредственной близости от дерева.

     Однажды, разбирая старый сундук, бабушка Нюся нашла какие-то диковинные наряды: боа из фиолетовых перьев, кружевные чулки и блестящую накидку в диких рюшечках. Долго вспоминала происхождение этих «сокровищ», потом вскрикнула «Ну, конечно, Мадлен!» и рассказала мне историю своей подруги из мюзик холла, которая вышла замуж за очень серьезного зубного техника, после чего навсегда похоронила свое порочное прошлое в бабулином сундуке. Еще одна жертва приличий. Смеясь и дурачась, мы надели на меня мадленовскую сбрую и решили разыграть домашних. Каждому переступившему порог я сообщала радостную новость – буду работать в стриптизе! В итоге дед пил валидол, папа затеял часовую лекцию, мама устроила истерику, и только Денис быстро смекнул, что это розыгрыш.

- Расслабьтесь, - сказал он, - Вы слишком правильно ее воспитали, чтобы она подалась в стриптизерши.

В этот момент во мне снова проснулся прадед Афанасий, и я даже стала всерьез подумывать о шесте в ночном клубе, но вовремя остановилась. Еще никогда и никому не удавалось стать счастливым «назло». Как, впрочем, и за компанию. Вторая (после детского сада) история из разряда: «Как все» произошла со мной в десятом классе средней школы.

 

Секс за компанию

Я довольно быстро созрела, став первой обладательницей груди в нашем дружном классе. Хотя грудью это можно было назвать с большой натяжкой – два бугорка размером с дикое яблоко. Если его разрезать пополам и вложить в бюстгальтер нулевого размера (что и делала моя любимая подруга Лерка). Я же наоборот взирала на свой дар со смешанным чувством страха и любопытства. А еще не переставала удивляться тому, как изменилось ко мне отношение мальчишек одноклассников. Они выстраивались в очередь, предлагая донести портфель или сбегать в буфет за булочкой.

- Везет тебе, - говорила Люся Лютикова, худая и бледная, как молодой побег азалии, - Ты и красивая, и грудь у тебя есть…

- И у тебя будет, - успокаивала я Люсю, - Обязательно будет.

Лютикова безнадежно вздыхала и тихо спрашивала:

- Когда?

Но что самое интересное, с появлением у меня бюста подруг стал активно интересовать один вопрос: «Пользовалась ли я уже своим достоянием?» Я долго не понимала, что именно они имеют в виду, а когда сообразила – громко смеялась. Выяснилось, что наличие этого первичного полового признака обязывает к сближению. То есть, мне требовалось немедленно найти мальчика, который бы потрогал мою грудь.

- А если я не хочу?

- Такого не бывает! – отрезала Лерка, - Все хотят, а ты нет?

К десятому классу ситуация изменилась. Первого сентября на торжественной линейке я обнаружила сразу несколько заметно подросших за лето бюстов и вздохнула с облегчением. Но не тут-то было! Активное половое созревание пошатнуло моральные устои нашего класса, и дало трещину в виде массового падения нравов, о котором наперебой говорили учителя и по углам шептались школьные сплетницы. Дело в том, что мое шестнадцатилетие пришлось на смутное время, когда быть девственницей считалось зазорным. Подруги одна за другой отчаянно теряли невинность, а потом в физкультурной раздевалке наперебой рассказывали пикантные подробности своих эротических свиданий. В конце концов, не задействованными в этой групповом движении осталась лишь я и вышеупомянутая Люся Лютикова. К слову, она была готова лишиться целомудрия, но желающих почему-то не находилось.

- Ты чего тянешь? – строго спрашивала меня Лерка, - Хочешь остаться старой девой?

- Нам всего шестнадцать! - смеялась я.

- Лиха беда – начало, - не совсем к месту отвечала подруга.

После очередного допроса с пристрастием я не выдержала и сдала позиции. Его звали Вовочкой, от учился в параллельном классе и давно делал мне знаки. Потеря невинности была назначена на субботу, место встречи – старая дача Вовиных родителей. Мы приехали туда на электричке, долго шли мимо одинаковых домиков вдоль дороги и, наконец, добрались. В комнате пахло плесенью, на мебели лежал махровый слой пыли, постель оказалась сырой и несвежей. Вовочка прошептал: «Какая ты красивая!» и стал судорожно расстегивать пуговицы на моей блузке. И вот тут мне стало ясно, что я не хочу заниматься этим. Ни здесь, ни где-нибудь еще. Не хочу и все! «Правильно» - прозвучал в моей голове голос все того же прадеда Афанасия. «Дуй домой!» – сказал он с напускной строгостью любящего родственника. И я пошла, услышав вслед: «Эй, рыжая, куда ты?! Динамщица…»

Сегодня мне двадцать восемь. У меня, конечно же, были мужчины, и первая любовь тоже, но об этом в другой раз. Так вот, несмотря на мою самостоятельность, ум, красоту и талант (нескромно, но так утверждает бабушка) история повторяется. «Все девушки твоего возраста уже давно замужем, - наперебой твердят родственники, - Пора остепенятся, а не ходить по ночным клубам и ресторанам», «Это моя профессия!» – парирую я, а сама думаю: тяга некоторых людей к стадным инстинктам неистребима. Ну и пусть живут в своем пространстве, а не вторгаются в чужое! В моем рыжем мире люди легки и свободны от условностей. И я радуюсь, когда вижу, что с каждым днем нас становится больше. Смотрю на какую-нибудь задиристую брюнетку или блондинку, весело игнорирующую скабрезные шутки в свой адрес и тихонечко улыбаюсь: да ты ведь рыжая… Предлагаю объединиться в союз и давать отпор досужим обывателям. Рыжие против серых! Шучу. Настроение сегодня хорошее, чего и вам желаю. До встречи.


Следующая глава >>