Наследный принц Эфиопии


Каждое мое утро начинается одинаково, с вопроса «Какие планы на сегодня?» Задает его мама. В интонации – оптимистичные нотки надежды на чудо. В «чуде» ничего сверх естественного, у мамы как у золотой рыбки всего три желания. Первое: чтобы я, наконец, устроилась на приличную работу. Второе: поскорее вышла замуж за опять же приличного человека. И третье: родила бы ей внуков. Не менее двух. Можно даже неприлично крикливых и капризных. Мое грядущее тридцатилетие пугает маму больше собственной пенсии. В этом возрасте у нее уже были я и мой брат Денис. А также, пусть нелюбимая, но стабильная работа и пусть не очень успешный, но все-таки муж.
Восемь пятнадцать. Я открываю глаза и чувствую себя абсолютно счастливой. Ну, вы знаете, как это бывает утром, сразу после пробуждения... Несколько мгновений ты находишься в состоянии прострации, невесомости, сладкой амнезии. Нет ни прошлого ни настоящего. Только ты, упругий луч солнца по диагонали и тишина. Нирвана, ускользающее тело мягкого сна, блаженная улыбка на губах... А потом все исчезает. Быстро и бесследно. Сначала ты слышишь запах бабушкиных пирожков. Он настойчиво просачивается во все дверные щели и щекочет ноздри. Казалось бы, вполне приятное ощущение, но нет, оно означает – добро пожаловать в реальность. Суровую, без всякой там легкомысленной невесомости и уж тем более нирваны. В реальности как на гражданской войне – никогда не угадаешь кто враг, а кто друг. Поэтому не спешишь открывать глаза, натягиваешь одеяло до самого подбородка, тщетно силясь продлить состояние полусна, а за дверью уже бурлит жизнь.
- Кто-нибудь видел мою голубую рубашку? Лена!
- Она в стирке.
- Понятно.
Топ, топ, топ. Дзинь...  
- Петя, ты с ума сошел? Не бери, она же грязная!
- Так ведь чистой нет...
- Мама, папа, я в институт. Пока!
- Дениска, ты позавтракал?
- Да. Бабушка пирожками накормила.
Из кухни, выразительно:
- Он почти ничего не ел! И не хочет брать с собой.
Затем какая-то возня в коридоре, звук приближающихся шагов, скрип моей двери и:
- Дина, ты уже проснулась?
Лежу как мумия, делаю вид, что не слышу. Мне некуда спешить. В редакции «Столичной жизни» меня ждут лишь после обеда. Завтракать я тоже еще не хочу...
- Ты спишь, Дина? – настойчиво выясняет мама.
Симулировать глубокий сон при подобных обстоятельствах глупо. Даже впавший в спячку медведь пробудился бы от ее пронзительного голоса.
- Доброе утро, - говорю, зевая.
- Доброе. Ну, какие планы на сегодня?
- В девять ноль-ноль завтракаю с наследным принцем Эфиопии, потом нужно будет заскочить в Пулитцеровский комитет – получить премию, дать пару интервью на телевидении, в обед забежать на прием к президенту - хочет со мной посоветоваться кое о чем, а к вечеру -  родить двойню. Мальчика и девочку. Как думаешь, успею?
Мама нервно закусывает губу и выходит из спальни, хлопнув дверью.
- Ма, это шутка! – кричу ей вслед.
И ведь совсем никого не хотела обижать... Думала, проскользну тихонько на кухню, выпью кофе и засяду в любимом кресле с книжкой в руках. Но вообще, было бы неплохо встретить принца. Пусть даже эфиопского. А что? Из меня бы получилась замечательная принцесса. Дети только будут мулатами, и мама сойдет с ума. Для нее же главное – чтобы все, как у людей. Хотя, королевская кровь может и смягчит ситуацию… Воображение отчетливо рисует двух забавных негритят в кисейных одеждах. На мальчике (он постарше) бархатный берет с мягко загнутым пером, на девочке – кружевные панталоны. А я…  
- С ней же совершенно невозможно разговаривать! - доносится из коридора раздраженный мамин шепот, - Сам иди!
В комнату заглядывает отец.
- Доброе утро, дочка.
- Доброе.
- Опять поссорились?
Он снимает очки и начинает тщательно протирать их салфеткой.
- Я всего лишь пошутила. А что бы ты сделал, если б тебе каждое утро задавали один и тот же вопрос, надеясь услышать правильный ответ. Мол, да, мамочка, прямо сегодня пойду устраиваться на работу. И буду сидеть как дятел восемь часов в сутки у монитора, испорчу зрение, разовью сколиоз четвертой степени, но тебя не опозорю. Так что всем своим подругам ты сможешь с гордостью сказать: «Дина служит в приличном издательстве. Без нее там просто никуда!» Но я ведь и так работаю. Ты хоть это понимаешь? Да я – свободный художник и пишу туда, куда хочу. Или, где больше платят. Мне нравится такая жизнь, и я не знаю, почему она кому-то мешает. У меня скоро комплекс разовьется – боязнь не оправдать маминых надежд!
Отец нетерпеливо морщится:
- Очень ты боишься, как я посмотрю. Мама просто волнуется о твоем будущем... Ладно. Я не за этим пришел. Тут такое дело... Ты помнишь тетю Люсю?
Помню ли я тетю Люсю? Еще бы! В детстве, когда мне было лет восемь, она брала меня с собой и просила называть ее просто Люсей. Всегда ухитрялась знакомиться с какими-то сомнительными типами и на вопрос: «Кто это прелестное дитя?», кокетливо отвечала: «Моя младшая сестричка». Притом, что разница у нас была почти в тридцать лет. Психология восприятия – мы перестаем верить глазам, когда в силу вступают цифры и факты.
- А почему ты спросил?  
Отец надевает отполированные до идеального сияния очки и начинает подбирать слова. Момент знакомый и ничего хорошего не предвещающий.
- Сегодня тетя Люся приезжает к нам в гости. Вместе с племянником по мужу - Мишей. Ты его не знаешь...
- И...
- Надо бы устроить ему культурную программу...
- Чего-чего?
- Ну, поводить по городу, показать центр, магазины, музеи...
- А почему я?
- Потому что ты – свободный художник. Только что сама сказала,- улыбается отец, - А мы все привязаны к работе.
- Бабуля не привязана. И дед...
- Ну, как ты себе это представляешь? – доносится из коридора возмущенная реплика и в комнату врывается мама, которая вероятно все это время подслушивала под дверью, - Мише тридцать лет! Разве ему будет интересно гулять с бабушкой, или сидеть с ней в ресторане, например? О чем они будут говорить?   
- Так я еще и ужинать с ним должна? Нет уж, увольте. Во-первых, я этого вашего Мишу в глаза не видела. Во-вторых, у меня днем работа, а вечером – свидание с Андреем.
Мама пренебрежительно отмахивается.
- Это несерьезно. Ты встречаешься со своим Андреем уже полгода и что? Предложение он тебе почему-то не спешит делать…
- Мама, не начинай.
- Его же кроме кино ничего не интересует. У него мозги набекрень! Недавно на лестничной клетке взял меня в кадр...
- Что сделал? – напрягается папа.
- Ладони кадром сложил, вот так, - показываю я.
- Шизофреник, - констатирует мама, - Поверь мне, я психиатр и таких, как твой Андрей насквозь вижу. Ничего серьезного с ним у тебя не выйдет, даже не стоит тратить время!
Я набираю воздух в легкие, чтобы дать достойный отпор, но мама резко меняет тактику - делает по-детски плаксивое лицо и говорит:
- Ну, пожалуйста, Диночка, ради меня. Не так уж часто я тебя о чем-то прошу…
- А надолго они приезжают? – сдаюсь я.
- На два дня. Пролетят – не заметишь!
Меня охватывает неожиданный приступ альтруизма, подкрепленный желанием доказать, что не такая уж я и плохая дочь.
- Ладно, - говорю, - Давайте сюда вашего Мишу, буду его выгуливать... Только мне к двум – в редакцию. А после могу забрать его где-нибудь в центре. Да хоть возле Золотых Ворот…  

Племянник тети Люси
Я бессовестно опаздывала на сорок минут. Редактор «Столичной жизни» как всегда увлекся собственным красноречием. Он долго витийствовал по поводу общего падения нравов в условиях сурового экономического кризиса, гневно осуждал продажных селебрити, жалел бедных старушек, едва сводящих концы с концами… В итоге заказал хвалебный репортаж из пафосного ресторана и отпустил меня с Богом.    
Описанный мамой, как «высокий интеллигентный брюнет», Миша оказался сутулым долговязым очкариком с копной действительно черных нечесаных волос. На нем был затрапезный синий свитер с белым орнаментом в виде северных оленей, коротковатые узкие брюки неопределенного цвета и начищенные до солдатского блеска узконосые туфли. Миша торжественно, словно первоклассник держал в руках букет гвоздик и, оглядываясь по сторонам, близоруко щурился. Наконец, увидел меня, сделал шаг навстречу и улыбнулся.  
- Здравствуйте, Дина! Вас легко узнать. Вы такая…
- Извините, что опоздала.
- Ничего страшного. Девушки всегда опаздывают.
Это было последнее, что я услышала. Дальнейшие два часа мой спутник таинственно молчал, громко сопел и не сводил с меня глаз. Даже когда мы шли рядом, косился в мою сторону, из-за чего два раза споткнулся и один – чуть не врезался в столб. Поэтому я с прилежностью начинающего гида не умолкала ни на секунду.
- Посмотрите, налево. Это наш знаменитый Оперный театр. Его построили в тысяча девятьсот первом году на месте сгоревшего. Городская дума объявила тогда международный конкурс. В нем участвовало двадцать архитекторов из разных стран. Победил проект петербургского профессора Виктора Шретера. Я когда-то об этом статью писала. Вот… Сейчас мы выйдем на Крещатик…
- А можно мне пригласить вас на чашечку кофе? – вдруг спросил Миша.
- Легко! – улыбнулась я.
В кафе он снова умолк, не знал куда деть руки, поэтому бесконечно долго размешивал сахар в чашке. На вопросы отвечал односложно, опускал глаза и вздыхал, так что мне пришлось снова говорить за двоих. Я поведала Мише о журналах, с которыми сотрудничаю, о редакторе «Столичной жизни», вынудившем меня опоздать, о бабушкиных пирожках, учебе брата Дениса и даже маминых пациентах психиатрической клиники. Чувствовала себя при этом крайне неуютно, так как не привыкла к длительным монологам в присутствии собеседника. Хоть бы кивнул или поддакнул… Когда фантазия моя окончательно иссякла, я спросила:
- А чем вы занимаетесь, Миша?
- Я биолог, - коротко ответил он и, неловко подавшись вперед, тихо сказал: - Спасибо вам, Дина.
- За что?
- За то, что согласились прийти ко мне на свидание. Я, как вы понимаете, не мачо и с обыкновенными-то девушками тушуюсь. А уж с такой красивой как вы…
- Свидание? – уточнила я, - Вы сказали – свидание?
Влетев домой, я застала семейную идиллию. Мама и тетя Люся суетились у плиты, папа чистил картошку, дед резал лук, а бабушка накрывала на стол. Они дружно повернули ко мне головы и почти хором спросили:
- А где Миша?
- Дина! Как же ты выросла и какая красавица! – не дав ответить, запричитала тетя Люся.
Сама она заметно сдала, располнела и вряд ли теперь могла претендовать на роль моей старшей сестры.
- Где Миша? – повторила мама упавшим голосом.
- В Загсе. Собирайтесь, я приехала за вами. Роспись через полчаса.
Возникла пауза, которую принято называть мхатовской, после чего тетя Люся глупо хихикнула и пропела:
- Ну, милые мои, такого поворота даже я не ожидала!
- А чего ты ожидала? – поинтересовалась я, - Чего вы все ожидали?
- Дина, прекрати! – потребовала мама.
- Но это же смешно! Устраивать мне свидание с кем попало, извини тетя Люся, за моей же спиной. Я что, по-вашему, совсем безнадежна?
- Мы просто хотели познакомить тебя с приличным человеком…
- Зачем?
- Затем, что сама ты сделать это не в состоянии! – взвизгнула мама, - Ты живешь, как трава в огороде! Мне обидно, что другие дети, не имея и десятой части твоих возможностей, уже давно вышли в люди, а ты…  Ты ведешь себя как инфантильный ребенок и совершенно не думаешь о будущем. Ни своем, ни нашем!  
- Но это моя жизнь!
- Да? А мы, значит, ни в счет? Ты всегда была эгоисткой!
- Я?! – задохнулась я и тут же вспомнила, как с детства прилежно исполняла все мамины просьбы, нянчилась с Денисом, убирала квартиру, мыла посуду. Как старалась получать пятерки, зная, что для мамы это очень важно. Как в девятом классе перестала встречаться с мальчиком только потому, что он также был рыжим, и мама переживала, что на нас станут показывать пальцами. Как на первую зарплату купила ей роскошную блузку и все равно не угодила. Как писала статьи в неинтересные  журналы только потому, что не хотела расстраивать маму, подсовывающую мне свои «полезные» связи. С кем угодно я могла не церемониться, быть резкой и категоричной, но только не с ней.
- Да, ты – неблагодарная эгоистка! – твердо заключает она, став в позу Ермоловой со знаменитого портрета Серова.
Я разворачиваюсь, молча иду в комнату, достаю чемодан и начинаю складывать в него вещи. Под левым ухом у меня есть особая жилочка. Всякий раз, когда что-то сильно расстраивает или злит меня, она начинает отчаянно пульсировать. Так, что я перестаю слышать мир, только тяжелые гулкие удары невидимых там-тамов...
- Если ты сейчас уйдешь - можешь домой не возвращаться! - возникает в дверях мама.
Реплика, как из плохого кино. За маминым плечом вырастает голова тети Люси.
- Динка, ты что, серьезно? Да мы же просто решили тебя развлечь!
Я хочу коротко и понятно объяснить, что причина не в Мише и этом идиотском свидании, а в последних маминых словах, но обида вулканической лавой растекается в моем теле, поднимается к самому горлу, и я захлебываюсь ею, что просто не могу говорить. Там-тамы звучат все громче. Картинка плывет, и передо мной возникают размытые лица. Сначала бабушкино - встревоженное, она что-то говорит, пытаясь усадить меня в кресло. За ней - дед. Он повторяет: "Эх, девчата, ремня бы вам..." Потом папа: "Динка, не дури! Все утрясется" Тетя Люся кудахчет что-то как квочка, все суетятся, бегают, размахивают руками, и только мама монументально молчит. Ах, если бы вместо той заштампованной фразы она сказала просто: "Извини, дочка, я погорячилась" - ничего бы не было. Ни чемодана, ни разбросанных по комнате вещей, ни всей этой суматохи. Не помню, как я вышла из квартиры. Как спустилась лифтом вниз. Как села в такси и приехала на другой конец города. Мысли назойливо роились вокруг короткого обидного эпизода, прокручивая его снова и снова.
- Вот это сюрприз, - расплылся улыбке Андрей, открыв двери своей квартиры. Взял из моих рук чемодан, - Проходи.
- У тебя телефон отключен.
- Правда? Точно. А что случилось?
- С мамой поссорилась.
- Понятно…
- Что тебе понятно? - вспыхиваю я.
- Ладно, не горячись. Это просто слово такое - "понятно".
Мы проходим в кухню.
- Кофе будешь?
- Да.
Андрей усаживает меня на стул и начинает неспешно возиться с кофемолкой. Она у него ручная, аутентичная, со старинным орнаментом на медных боках. Мелет зерна тщательно, но крайне медленно. Сейчас это меня особенно раздражает.
- Слушай, у тебя электрической нет?
- Нет. А зачем?
- Затем, что с этой я до утра кофе ждать буду!
- А ты куда-то спешишь?
И снова на меня накатывает волна раздражения:
- Так значит, если мне некуда идти - я должна подчиняться твоим правилам и помалкивать, да!?
- Вообще-то - это правила кофемолки, - чуть смущенно отвечает Андрей, - Она быстрее не может.
- Давно пора было купить нормальную, а не выпендриваться, - говорю я и почти сразу испытываю ужас. Тембр моего голоса, а главное – его интонация - мамины. Как будто, это она произнесла, выглянув из-за моей спины.
- Да что с тобой? - растерянно спрашивает Андрей.
В самый раз сказать: "Извини, занесло". Но вместо этого я по-маминому поджимаю губы и говорю:
- Скажи, почему ты на мне не женишься?
Он как ребенок хлопает ресницами и молчит.
- Молчишь? А хочешь, я скажу? - окончательно вступает в права мама, - Ты не женишься на мне потому, что я тебе не нужна. Тебе вообще никто не нужен. И ничто. Только кино. Ты же помешался на нем. Шизофреник!
Обнаруживаю себя уже внизу у подъезда, с чемоданом в руках. Мама-мама, какая же ты все-таки...
 
Умница-красавица
Вообще, это удивительное явление я наблюдаю не в первый раз. И что интересно, мама просыпается во мне именно тогда, когда я меньше всего этого хочу. Мало того, для вторжения она выбирает далеко не лучшие реплики или тон. А ведь у нее масса достоинств. Ну почему, допустим, я не переняла мамин певческий талант или хотя бы нежное мурлыканье, с которым она возится на кухне? Почему не взяла ее способность красиво читать стихи или говорить комплементы особенным лучистым голосом? Зачем мне ее въедливая педантичность и обидный сарказм? И уж тем более мне не нужен этот отвратительный мещанский тон!   
Сколько себя помню, мама всегда была мной недовольна. Говорила:
- Да, неплохо, но вот хорошо бы сделать так…
И предлагала свой альтернативный вариант. Это «хорошо бы» все детство не давало мне покоя. Мама никогда не называла меня умницей и красавицей. Ей постоянно чего-то не хватало или наоборот, что-то мешало.
«Ну почему ты у меня такая рыжая? Вот уж прадедовские гены…» или «Лучше надень брюки, у тебя слишком худые ноги…» «Не говори так громко!» или «Что ты там шепчешь, я ничего не слышу!» «Не сутулься, посмотри, какая ровная спинка у Наташи» или «Чего ты вытянулась, как оловянный солдатик, расслабься». В общем, я так и не смогла стать для мамы лучшей. Очень старалась, но не смогла.
- Привет! – обрадовалась мне Лерка, - Чемодан у тебя какой красивый… Куда-то едешь?
- Из дома ушла.  
- Ничего себе… Будешь теперь у меня жить?
- Если пустишь.
Так я поселилась у подруги, отключила телефон и решила начать новую жизнь. Я смутно представляла себе, что такого нового в ней будет, только твердо знала – домой не вернусь.
    Но уже на следующий день в квартире подруги раздался звонок. Лерка долго кричала в трубку «Але-але!» затем протянула ее мне:
- Это тебя, Дин… Кажется, что-то случилось, связь плохая, еле слышно…
Я схватила трубку. На том конце оказался Денис. Голос его как будто доносился из глубокого колодца. Он кричал, изо всех сил, но в трубке трещало, жужжало, свистело и мне удалось лишь разобрать, что маме плохо и она в больнице номер восемь. Ни то на втором, ни то на третьем этаже. На этом связь прервалась. Мобильный Дениса тоже не отвечал. Сердце мое замерло, а потом вздрогнуло и бешено запрыгало в груди. Я метнулась к выходу. Выскочив из подъезда, рванула к стоянке такси.
- Восьмая больница, скорее!  
Мама, мамочка, только не умирай, пожалуйста… Господи, если это случится, никогда себе не прощу! Машина понеслась по городу, за окном замелькали столбы и деревья. Почему-то вспомнился школьный выпускной. Мама стояла среди родителей серьезная, торжественно подтянутая. На ней было красивое голубое платье и брошь в виде ласточки. Найдя меня глазами, она улыбнулась и кивнула. Мол, все хорошо, я здесь. Вспомнился и жаркий июньский вечер на даче. Мама с бабушкой перебирали клубнику и пели «Синий платочек». Красиво, на два голоса. А я писала реферат и тихонько любовалась ими. Мама осматривала каждую ягодку, выбирала самые спелые и откладывала их в сторону на блюдце. Потом протянула его мне. Вспомнилось и совсем далекое детство. Я разбила колено. Так, что кровь ручьем бежала по ноге. Было не столько больно, как страшно. Я закричала: «Мама! Мамочка» и, что есть духу, побежала домой. Увидев рану, мама быстро промыла ее, достала йод, усадила меня на стул и сказала: «Сейчас немного попечет, но ты, доченька не бойся, я буду дуть. Возьми меня за руку, станет больно – сжимай». Было не просто больно, рана пылала огнем, и я сжимала мамину руку что было сил. А она мазала коленку йодом, дула на нее и повторяла: «Вот и хорошо. До свадьбы заживет» На маминой руке еще долго темнел синяк. «Надо же, какая ты у меня сильная» - смеялась мама. Вспомнив все это, я вдруг поняла, насколько сильно люблю ее и как боюсь потерять.    
     Таксист остановил машину. Я выскочила на тротуар и побежала к больнице. Неподалеку у центрального входа старушки продавали цветы, среди них были мамины любимые оранжевые розы. Я купила букет и только теперь поняла, что он – цвета моих волос. В приемном отделении сказали: «Поднимайтесь на третий этаж, в травматологию» и я побежала по лестнице, не дожидаясь лифта. Воображение тем временем рисовало самые страшные версии. Неужели мама решила покончить с собой и выбросилась из окна? Нет, это полный бред! Тогда что?
    Она лежала на высоких подушках. Загипсованная нога возвышалась над постелью. Увидев меня, встрепенулась.
- Дина! Ты пришла…
- Мамочка! – бросилась я к ней, - Что случилось?
- Да вот… Мы решили с папой сделать в твоей комнате ремонт. Я забралась на стол снять шторы и упала.
- Кокой ремонт? Зачем? – засмеялась я, почувствовав невероятное облегчение.
- Ну, как же… Сюрприз хотели тебе сделать. Ты ведь вернешься домой? Или…
- Конечно, вернусь. Конечно… И внуков тебе нарожаю!
- От наследного принца Эфиопии? – улыбнулась мама.
- От кого захочешь. Хоть от Миши вашего. Ты только выздоравливай скорее…