Крайний случай


В восемь часов утра меня разбудил требовательный звонок. Было воскресенье – единственный день, когда я могла позволить себе проваляться в постели до полудня. Не вставая, попросить бабулю сварить кофе и выпить его здесь же, как падишах, возлежа на любимых разноцветных подушках. Мобильный звонил, не переставая. Я открыла один глаз, вполне достаточно для того, чтобы разглядеть экран. «Корякин» - отразилось на нем. Корякин – главный редактор журнала «Вечные ценности». Самодур и зануда. Единственный из известных мне редакторов, который лично переписывает журналистские тексты. До полной неузнаваемости. Вчера я должна была отправить ему статью об английской королеве Елизавете второй.
- Да, Эдуард Сергеевич, - отвечаю нарочито бодрым голосом, - Слушаю вас.
- Не разбудил? – с не меньшей бодростью интересуется он.
Конечно, разбудил! Бесцеремонно вторгся в самую сладкую фазу сна, - думаю я, и тут же отвечаю:
- Нет, что вы…
- Дина, я, собственно хотел уточнить: вы обещали мне прислать статью двадцать пятого, верно? – вкрадчиво спрашивает Корякин.
- Верно.
- Сегодня - двадцать шестое.
- Правда?
Пауза. Старый педант! Ну, кто ее будет вычитывать в воскресенье? Не мог дождаться понедельника? Я бы дописала ее сегодня. Осталось всего – ничего, - зачем-то вру теперь уже себе. На самом деле написан лишь врез – расхожая байка о том, как Юрий Гагарин оконфузился на королевском приеме – «по-советски» бесхитростно съел лимон из чая. Чопорные британцы были в шоке, а Елизавета вторая, решив сгладить неловкость, сделала то же самое. Все. Дальше – девственно чистый лист.
- Сегодня – двадцать шестое, - терпеливо повторяет Корякин, - Я смотрю в календарь.
В календарь он смотрит! Зануда, - думаю я, и говорю невинным голосом:  
- Да, действительно, двадцать шестое. Накладка вышла. Но не волнуйтесь, Эдуард Сергеевич, я отправлю вам статью завтра. Сегодня у меня… интернет не работает.
- Можете подвезти на флэшке. Или я пришлю кого-нибудь, - настаивает он.
Черт! Надо было сказать, что комп полетел…
- Извините, Эдуард Сергеевич, но сегодня не получится. Я уезжаю в пригород. Вот, уже практически стою на пороге квартиры. Очень важное дело…
- Динка! Ты еще долго дрыхнуть будешь? – заглядывает в спальню брат.
Какой же у него громкий голос… Испуганно зажимаю трубку в ладонях, но, кажется, Карякин все слышит.
- На пороге? – уточняет он, вздыхает и сдается, - Ладно. Жду в понедельник. С утра.
- Денис! – душераздирающе кричу я.
Взъерошенная братская голова возникает в дверном проеме.
- Чего?
- Это я спрашиваю – чего? Сколько раз я просила тебя не врываться в мою спальню без стука? Ты меня подставил!
- Чем это интересно? – становится в позу брат.
- Тем! Я сказала Карякину, что уже одета и стою на пороге.
- То есть – как всегда соврала. А я причем?
- Что значит - как всегда? Я вру только в крайних случаях!  
- Да? Тогда у тебя вся жизнь – крайний случай.
- Сгинь!
Брошенная мной подушка попадает в рамку с репродукцией Климта и та, крякнув, валится на пол.
- Ладно, извини, - меняет гнев на милость брат, - Мы все врем. И я, и мама, и отец, и бабуля с дедом тоже. Иначе не проживешь…   
- В институт не опоздай, – уже беззлобно огрызаюсь я.
- Сегодня воскресенье.
Брат аккуратно возвращает фальшивого Климта на место и скрывается за дверью. Как это не противно признавать – он прав. Мы все врем. Но, согласитесь, очень часто не по собственному желанию.  

Я иду пока вру
Каламбур из детства. Игра слов. Все зависит от того, как произнести фразу. Мама регулярно повторяла мне, что обманывать нехорошо.
- Дина, это ты съела все конфеты?
- Нет.
- Посмотри на меня. По глазам вижу, что ты.
И я старательно закрывала лицо ладошками:
- А так?
С одной стороны родители требовали от меня честности (в отношении к ним). С другой – учили красиво врать (остальным). Помню, как на день рождения мамина подружка тетя Валя подарила мне безобразную кофточку цвета электрик. От одного взгляда на нее болели глаза, и даже слегка укачивало. Кружевной воротничок нелепым блином лежал на плечах, рукава, как две клумбы были густо усеяны розочками из белого гипюра, а посредине, словно строй солдат блестел плотный ряд больших металлических пуговиц. Увидев этого монстра, я пришла в ужас.
- Нравится? – игриво спросила тетя Валя.
- Нет, конечно, - честно призналась я, ибо в пять лет еще не знала, что так отвечать нельзя.
Тетя Валя растерянно уронила улыбку и повернулась к маме.
- Дина! – с укором воскликнула та и стала врать, - Не обращай внимания, Валюша, она еще маленькая и ничего не понимает. А кофточка замечательная!
Потом, когда день рождения закончился и гости разошлись, мама усадила меня перед собой и, глядя в глаза, строго сказала:
- Запомни: принимать подарки нужно с благодарностью. На вопрос: «нравится?» отвечать «да, спасибо!»       
- А если не нравится? – уточнила я.
- Все равно. Человек же старался, хотел сделать тебе приятное.
- Значит – врать?
Мама вздохнула, расстроенная моим непониманием очевидного.
- Это не ложь. Это признак хорошего тона. Воспитанные девочки никогда не обидят другого человека. Знаешь, как тетя Валя расстроилась!
Если бы тетя Валя знала, как расстроилась я. Ведь каждое воскресенье перед ее приходом в гости на меня напяливали эту жуткую кофточку и требовали демонстрировать удовольствие. А я ходила со скорбным лицом как робот Вертер из фильма «Гостья из будущего» и ничего с этим поделать не могла.
- Пожалуйста, улыбнись, - шептала мне мама и, поворачиваясь к тете Вале, говорила, - Видишь, она так полюбила твою кофточку, что носит, не снимая.
Со временем я научилась изображать восторг от плохих подарков. Ответная благодарность дарителей, довольных своим удачным выбором, некоторым образом компенсировала дискомфорт от вранья. Что ж, приятно, когда людям приятно, - думала я и вскоре вообще перестала замечать, что вру. Приветливо улыбалась маминому начальнику - противному Семену Карловичу, не кривилась от жирной пересоленной ухи в гостях у папиного друга – рыболова-любителя, и на вопрос «Вкусно?» честным голосом отвечала «Очень!» Ложь, квалифицированная как «чувство такта» вошла в привычку, приобрела все признаки условного рефлекса. И лишь выходя за пределы родительского окружения, я могла позволить себе быть такой, какая есть. Поэтому в школе регулярно поучала неуды и замечания. До сих пор помню одну запись в дневнике: «Уважаемые родители, прошу обратить внимание на безобразное поведение вашей дочери! Она заснула на истории, а когда ее разбудили, заявила, что это произошло из-за неинтересного урока и нудного голоса учителя». Родители очень расстроились, потому что я шла «на медаль» и подобные эксцессы могли навредить этому.  
- Но Козленок (прозвище учителя) действительно ужасно нудный! – пыталась объяснить я, - Его надо уволить по профнепригодности. Весь класс идет на историю, как на каторгу.
- Может быть. Но при этом никто не спит, а главное – не хамит учителю.
- Я не хамила, а сказала правду.
- Кому нужна твоя правда?! - парировала мама.
Тогда я впервые столкнулась с такой постановкой вопроса. А действительно – кому? Мне – точно нет. Козленок, вопреки милому прозвищу, был человеком желчным и злопамятным, так что о пятерке по истории можно было забыть навсегда. Директору школы? Возможно. Ведь он отвечает за профессиональный уровень подчиненных и должен дорожить репутацией своего заведения. Только вот незадача – историк был ему племянником. No comments. Но, может быть, самому Козленку? Хотя бы для того, чтобы он стал лучше готовиться к уроку и в будущем не попадал в подобные ситуации? Это тоже вряд ли. В сорок пять лет люди не меняются. Во всяком случае, кардинально. Бездарный от природы учитель никогда не станет Ушинским или Макаренко. Не дано ему…  
Так я поняла: в большинстве своем люди врут для удобства общения. Чтобы не наживать врагов и лишних проблем. А еще потому, что хотят казаться лучше, чем они есть или боятся потерять чью-то дружбу.

Ложное молчание
Как-то мои друзья, живущие в собственном загородном доме, купили щенка какой-то особой охранной породы. Первый месяц он свободно гулял по двору, с удовольствием облаивал проходящих мимо соседей, преданным хвостиком бегал за хозяином, и вот однажды друзья решили - пора. И посадили щенка на цепь. Чтобы привыкал к своим охранным функциям. Результат их озадачил и рассмешил одновременно. Бодрый и веселый до этого момента пес безвольной ветошью пал на землю. Прямо там, где на него надели цепь. Он пролежал без движения сутки, не откликаясь даже на хозяйские призывы покушать. В глазах отражалась вселенская тоска всех обездоленных собак мира. В конце концов, друзья смилостивились и отпустили его. Бедолага мгновенно ожил и снова, как ни в чем не бывало, радовался жизни.  
Я лежала на своих любимых разноцветных подушках и чувствовала себя тем самым щенком. Цепь давила и вызывала дискомфорт. Нужно было крапать статью. И зачем я врала? Зачем взялась за персону, о которой не писал только ленивый?! Зачем вообще связалась с этим журналом, от публикаций в котором никакого удовольствия… Зачем-зачем, затем, чтобы угодить маме, которая где только может, выискивает для меня работу. Она с трудом выносит мое положение вольного художника, считая, что нормальный человек должен обязательно закрепиться на одном месте. То, что я пишу для разных изданий, и ни одно из них не горит желанием взять меня в штат, мама воспринимает как личное оскорбление. Корякин – друг ее детства. Пользуясь этим, она наврала ему с три короба про то, какая я талантливая, прилежная, коммуникабельная и главное – покладистая, что соответствует действительности с точностью до наоборот.
- Зачем, мама? – спросила я.
- Затем, что тебе уже двадцать восемь, пора определяться.
- С моим характером работать в коллективе противопоказано.
- А ты постарайся. Будь вежлива, внимательно, не груби людям. Неужели это так трудно?
Денис прав, жить в обществе и не врать – нонсенс. Есть целый ряд ситуаций, когда обмануть гораздо выгоднее, спокойнее и безопаснее, чем сказать правду. Например, один мой знакомый – Леня Мамаев пишет стихи. Три раза в неделю он звонит мне, чтобы прочесть по телефону очередной шедевр. Все бы ничего, но знакомый страдает неконтролируемым потоком сознания. Он уверен, что гениальные образы являются ему свыше. Может быть, это и так, но являются они в виде навязчивого бреда, который Леня беззастенчиво, заунывным голосом прожженного графомана читает мне часами. А потом еще спрашивает:
- Ну, как?
- Интересно… - говорю я с хорошо отрепетированной интонацией – смесь философского погружения в идею и легкой растерянности, мол «Надо же, как неожиданно».  
Другая знакомая, Алиса Витольдовна - редактор журнала об искусстве, постоянно рассказывает небылицы о том, как ее любят звезды эстрады и кино. «Вчера звонил Филя (Киркоров), спрашивал смогу ли я вырваться на его День рождения. Даже не знала, что и ответить, столько дел, столько дел…» или: «Представляешь, Федька (Бондарчук) учудил! Передал мне в подарок арбалет!» Ее безумные фантазии – откровенная ложь, во время которой я чувствую себя полной идиоткой. Тем не менее, выслушиваю их с вежливо-заинтересованным лицом. И даже не потому, что эта дама иногда печатает мои рецензии. Просто не знаю, как реагировать в подобных случаях. Не стану же я уличать в обмане и стыдить взрослую женщину. Поэтому и вру, делая вид, что верю.
Еще один пример – подруга Лера. Недавно ее бросил Славик, ушел к продавщице и возвращаться не собирается. Сам мне об этом сказал. Просил поговорить с Леркой, так как она его просто не слышит, вбила себе в голову, что это ненадолго. А поскольку они работают в одной лаборатории и видятся каждый день, подруга придумывает несуществующие знаки внимания со стороны бывшего, строит всевозможные гипотезы, разрабатывает планы, покупает соблазнительные наряды, врет самой себе и главное – верит во все это. А я молчу. Более того, слушая очередную байку о том, как Славик прилюдно пожирал ее глазами, поддакиваю, киваю…
Или взять вторую подругу - Машу по прозвищу Мышка. Она влюбилась в семнадцатилетнего и решила сменить имидж – стала одеваться и краситься как подросток. Мало того – разучила сленг тинэйджеров и на все вопросы теперь отвечает: «Типа того». Это смешно, глупо и неуместно, но я опять же молчу, хотя понимаю, что однажды нежная и ранимая Машка может получить в свой адрес какую-нибудь грубую колкость…
Наконец, Андрей. Мы встречаемся больше месяца. Он умный, образованный, обаятельный, талантливый режиссер и хороший друг, но я его не люблю. Он носит мне подарки и цветы, взахлеб рассказывает о кино, постоянно твердит о том, какая я необыкновенная, старается произвести впечатление в постели, но я ничего не чувствую. И, как уже не трудно догадаться, молчу. Делаю вид, что все хорошо. Понимаю, что наши отношения не имеют будущего, знаю, что рано или поздно мы расстанемся, но сказать об этом прямо не могу. Почему? Не хочу расстраивать? Или боюсь остаться одна? Странно, что при таком мягком характере люди считают меня резкой и неудобной. Я – более чем удобна. Даже противно! А интересно было бы попробовать говорить лишь то, что думаешь. Или не хватит смелости? Хватит. Это может быть забавным. Что-то вроде эксперимента. Внутри меня, где-то в подреберье зарождается маленький буравчик. Он начинает вертеться, набирать силу, запуская в кровь горячие авантюрные токи.

Эксперимент  
- Ты до сих пор в постели? – заглядывает в комнату мама, - Не заболела?
- Наоборот, начинаю выздоравливать.
- Мне звонил Эдуард Сергеевич…
- Уже настучал?
- Дина! Он просто волнуется. Когда ты допишешь статью?
- Никогда.
- То есть… Почему?
- Не хочу. О чем, собственно и собираюсь сказать Карякину лично.
Беру мобильный, отыскиваю номер.
- Остановись! – требует мама, - Он больше никогда не станет тебя печатать…
-  И замечательно. Все равно я своих статей не узнаю. Алло, это Дина.
- Сумасшедшая! – в ужасе шепчет мама.
- Эдуард Сергеевич, - продолжаю почти весело, - На самом деле я не написала статью и писать не буду.  
- Вот как? – задумчиво спрашивает Карякин, - И почему?
- Потому, что мне не нравится ваш журнал. И то, что вы делаете с авторскими материалами тоже. Извините, что ввела вас в заблуждение утром. До свидания.
- Я всегда знала, что ты – истеричная социопатка! – говорит мама.
Она психолог, ей виднее… Я падаю на спину, раскидываю руки и, утопая в подушках, закрываю глаза. В теле образуется небывалая легкость. Оно поднимается под самый потолок и парит там, плавно огибая громоздкую люстру. Телефонный звонок возвращает меня на землю.
- Дина, привет, - гундосит в трубку Леня Мамаев, - Сегодня всю ночь писал. По-моему, получилось. Слушай. Дни летят, как чайки на закате, детство проскакало невпопад на блестящем синем самокате…
- Извини, Леня, - вклиниваюсь я в его монотонный напев, - Я не хочу больше слушать твои стихи.
- Почему? – спрашивает он потусторонним голосом.
- Потому что они мне не нравятся. Не обижайся. Я давно должна была тебе это сказать…
Трубка отвечает гробовым молчанием, и я отключаюсь первой. Так. Теперь, пожалуй, можно и вставать. В час я встречаюсь в кафе с Леркой. Ей не терпится поведать мне об очередных свершениях на любовном фронте. Эксперимент приобретает щекотливый характер.
- Я здесь! – машет мне подруга из глубины зала и, не дождавшись, пока я сяду, начинает повествовать, - Представляешь, я сегодня подвернула ногу, и Славик наложил мне тугую повязку. Он все время отводил взгляд, а руки дрожали… Как думаешь, нам уже пора объясниться?
- По поводу чего?
- Ну, как же! Это не может продолжаться вечно…
- Вот именно, не может.
Возникает пауза. Я собираюсь с мыслями. Говорить близкой подруге обидные вещи – занятие не из самых приятных.
- Лерочка, - начинаю как можно мягче, - Славик к тебе не вернется. Это очевидно…
- Что ты говоришь?! – округляет глаза подруга.
- Я говорю, что он не вер-нет-ся. И взгляд он отводит лишь потому, что не знает, как избежать твоих знаков внимания. Он мучается от них, томится…
- Это он тебе сам сказал? – холодеющим голосом уточняет Лерка.
- Сам. Так же, как и тебе. Но ты почему-то предпочла не слышать…
- Все!
Она встает, нервно дергает зацепившуюся за спинку стула сумочку и, не прощаясь, демонстративно покидает кафе.
Что ж, в любом процессии есть свои издержки. Нужно быть готовой к тому, что рано или поздно тебя станут ненавидеть. Оставшийся день провожу за компьютером. Мама дуется и не разговаривает со мной. Отец тоже дуется. Из-за мамы. «Надо всегда думать о последствиях», - шипит он, поймав меня в коридоре. Дед занят мемуарами, бабуля - сказками. Написала полкниги и теперь не может решить за кого выдать принцессу заколдованного королевства. Никому нет до меня дела. Разве что Денису. Он является со свидания в приподнятом настроении – неприступная крепость по имени Марина, сдалась.  Они, кажется, ходили в кино, потом в кафе, где брат устроил для любимой аттракцион невиданной щедрости. А теперь, на волне повысившегося тестостерона, подзуживает меня:    
- Говорят, ты сегодня с цепи сорвалась, да?
- Отстань.
- Вот так прямо решила всем – правду матку в глаза, да?
- Да. Именно. Хочешь, и тебе скажу?
- А ну-ка, ну-ка?
- Твоя своенравная «Марина Мнишек» бросит тебя через неделю. Максимум – через десять дней. Спорим?
Брат продолжает улыбаться, но в глазах его появляется хищный блеск.
- Это почему же?
- Потому что ты - подкаблучник. А женщины любят сильных и независимых мужчин. Пушкина читал?
- Дура, - коротко говорит брат и захлопывает перед моим носом дверь.
Согласна, жестоко бить по больному месту, но это правда. Денис всегда страдал от излишней мягкости и уступчивости. Должен же был кто-то ему об этом сказать?
На следующий день еду на встречу с Алисой Витольдовной. У нас назревает один совместный проект.        
- Дина! – радостно встречает она меня на пороге, - На ловца и зверь бежит. Нужно срочно написать рецензию. Положительную, разумеется. Только по срокам - форс-мажор, у тебя как со временем? Успеешь за день?
- Попробую. А какой фильм?
- Хороший фильм, - заверяет редакторша и называет картину, которую я недавно яростно критиковала в разговоре с Андреем.
- Извините, но мне это кино не понравилось, - отвечаю с улыбкой, - Значит, придется писать не то, что думаю, то есть -врать, а я не хочу. Так что поручите рецензию кому-нибудь другому, - говорю и протягиваю бумаги, - Вот здесь наработки по нашему новому проекту. Я подробно расписала тематическую часть, включая некоторые тексты для примера. Чтобы можно было уже сейчас оценить стиль …  
Но Алиса Витольдовна даже не смотрит на бумаги.   
- То есть, кому это - другому? – вопрошает она, - Ты сама все напишешь! Фильм кассовый и Костюня там такой замечательный…
- Костюня?
- Ну да. Хабенский! Я с ним, кстати, на этой неделе встречаюсь. Неформально, как друг… ну, ты понимаешь, - многозначительно улыбается редакторша, - Ладно, сейчас попьем кофейку и обсудим рецензию…
- Извините, но я не буду ее писать, - повторяю отчетливо, - Это плохой фильм.
Алиса Витольдовна смотрит на меня презрительным кошачьим взглядом.
- И ты думаешь, что мы сможем работать дальше?   
Идет к столу, садится и с непроницаемым лицом бросает:
- Я вас больше не задерживаю.
- Ладно, - говорю, - До свидания. Привет Костюне. И Филе с Федькой тоже. Да, чуть не забыла, Бенедикту от меня низкий поклон.
- Кому? – оживает редакторша.
- Папе римскому. Вы же наверняка с ним на короткой ноге…
Вечером звонит Машка.
- С тобой все нормально?
- Да, а что?
- Лера сказала, что ты ее очень обидела. А еще Леня Мамаев… запил. Говорит, тоже из-за тебя. Что, вообще, происходит?
- Ничего. Просто люди не любят слышать правду.
- Ну, не знаю… - сомневается Машка, - Я, например, правду люблю.
- Уверена? Тогда, как бы ты отреагировала, услышав, что в желании сойти за семнадцатилетнюю, выглядишь смешно и даже жалко?
Я сразу поняла - это перебор. Но меня несло, и остановиться не было никакой возможности. Машка заплакала и бросила трубку.
С этого момента началась новая полоса в моей жизни. Телефон умер. Даже Андрей не звонил почему-то. Мама старалась быть учтиво вежливой, но по-прежнему избегала общения. Денис игнорировал мою персону открыто. Работы не было. В редакции журнала «Мегаполис», где меня печатали часто и с удовольствием, сухой голос ответил: «В данный момент наше издание не испытывает дефицита с редакционными материалами». «Звездные истории» так вообще завернули уже сверстанную статью. Дни напролет я сидела в своей комнате, даже не удосуживаясь сползти с постели, перекладывала с места на место любимые разноцветные подушки и думала, думала, думала… Что такое правда? Разрушительное торнадо, без разбору крушащее все на своем пути или тонкий скальпель, виртуозно осекающий лишь то, что мешает жить. Когда по-другому просто нельзя. Вроде бы я победила, и нужно было радоваться. Эксперимент удался. Почему же тогда так хочется плакать? А потому что моя правда никому не была нужна.  Все, чего хотели Лерка и Маша, так это чувствовать себя счастливыми. Самообман – защитная реакция раненой души. Он лечит ее, оберегает от грубой реальности. А, правда в этот момент, такая правильная, такая умная и находчивая – крысиный яд. Мама, Денис, Леня Мамаев, они ведь очень хорошие…
    Зазвонил телефон. Я покосилась на него с недоверием. Выждала несколько секунд, сняла трубку.
- Динка, я вернулся! – закричал на том конце Андрей.
- Вернулся? Откуда?
- Ну, привет… Из экспедиции.
Господи, с этими экспериментами я совсем забыла, что он уезжал на съемки в глушь, где даже мобильный не берет. На самом деле Андрей был, пожалуй, единственным человеком, которому во всей этой истории стоило сказать правду. Для его же блага. Но голос оказался необыкновенно родным и долгожданным, как спасательная шлюпка для несчастного, чудом выжившего в кораблекрушении, и безнадежно потерявшегося в океане.
- Андрюша! – радостно пропела я, - Тебе еще никто обо мне ничего не говорил?
- Нет. А что случилось?
- Приезжай скорее, расскажу, -  пообещала я и, вздохнув, жалобно добавила, - Мне так плохо, я совсем одна. Как на необитаемом острове…