Звучание

Всё, чего он хотел, так это не таясь, открыто видеться с Верой. Привести ее домой, познакомить с семейством, показать свою комнату. Это было таким простым, таким естественным желанием, что иногда сознание Константина отказывалось верить в его несбыточность. Вот уже два года они, как преступники встречались в безлюдных местах, снимали гостиничные номера, в которые приходили по очереди. Сначала абсурдность ситуации забавляла их, но со временем, превратившись в дикую, нелогичную, а посему очень неудобную повседневность, стала раздражать. В конце концов, Вера сказала:
- Ты должен принять решение. Ведь ты же взрослый свободный человек.
Константин согласно кивнул, но ничего не ответил. Прошло еще  три месяца тайных свиданий и вот теперь, накануне его дня рождения, Вера решила уйти. Так говорят – уйти. На самом деле, это значит – раз и навсегда оборвать связь с другим человеком, вычеркнуть его из своей жизни или исчезнуть самому. Так, чтобы не было больно. Но что может быть больнее разрыва, когда любишь? Костя тенью бродил по большому дому, натыкался на вещи, рассеянно смотрел по сторонам, но никак не мог принять этого злополучного решения. А главное – он не мог позволить себе хотя бы кому-то рассказать о своих переживаниях. Домашние же в это время усиленно готовились к празднику. Они шептались по углам, придумывая для Кости подарки, и только Бали видела – с парнем что-то происходит. Ей так хотелось помочь, поддержать, развеселить его, но она не могла придумать, как это сделать. Если бы знать, что его мучает…      
- Вот я и достиг возраста Христа, - улыбнулся однажды за ужином  Константин, - Жаль, что это едва ли не единственное мое достижение…
- Ну что ты, Костик! – воскликнула Бали, - У тебя столько талантов!
И Лия Аркадиевна принялась загибать пальцы, перечисляя многочисленные достоинства Мальцева среднего. Некоторые из них, правда, были сомнительного характера, как, например, умение исполнять сложенными ладонями собачий вальс или способность собирать пальцами ног разбросанные по полу карты. Слушая Бали, домашние хохотали, лишь Елизавета Андреевна морщилась и повторяла: «Ну, просто два сапога пара…», имея в виду, конечно же, Лию и Константина. Они действительно были похожи. Не внешне, нет. Их роднила общность душ, какая-то удивительная, почти фатальная тяга к переменам, страсть к неизвестному, странному, иногда даже опасному. Но если на Бали Елизавета Андреевна махнула рукой, то у сына по ее мнению еще был шанс взяться за ум.
    В семье Константин считался музыкантом неудачником. Самый длительный стаж его трудовой биографии составлял ровно четыре месяца. Проработал он их в филармонии, правда, без особого удовольствия. Потому что все это время ссорился с руководителем оркестра - дирижером Кубиковым. Тот с первого дня возненавидел Мальцева за склонность к импровизациям.    
- Играть нужно по нотам! – раздраженно говорил Кубиков, со свистом разрезая палочкой спертый воздух репетиционной комнаты.
Костя без сожаления покинул филармонию и устроился в ресторан «Рандеву». Но оттуда его тоже поперли. И, как это не удивительно - за трезвость. В перерывах между музыкальными паузами участники группы с идиотским названием «Марсиане» дружно отправлялись в подсобку, где с удовольствием «накатывали» по сто трудовых, честно заработанных грамм. А если учесть, что этих самых пауз было до пяти за вечер, то к концу его музыканты вполне красноречиво оправдывали название своей группы. Костя пить не любил. По каким-то необъяснимым причинам его крепкий организм не принимал алкоголь. Вернее, сначала принимал, а потом, утром отторгал с невероятными муками. Руководитель группы, он же вокалист по имени Федя и фамилии Грушка – крепко сбитый парень с масштабными синими наколками на обеих руках и конкретными взглядами на жизнь, сказал как-то, брезгливо щурясь на Мальцева:
- Не наш человек. Не наш.
Через четыре дня Костя уволился. Но если честно, он никогда не любил шансон, а от слов «Владимирский централ, ветер северный» его всегда слегка подташнивало. Потом была работа еще в двух оркестрах и четырех ресторанах. Константин давал частные уроки, играл в разных неформальных группах, но нигде при этом не задерживался надолго. Вообще, надо сказать, Мальцев средний был необычным человеком. Он обладал абсолютным слухом и владел семи совершенно разными инструментами. А началось все с того, что тридцать лет назад сестре Кире купили рояль. Она к тому времени уже училась в музыкальной школе и, как заверял Мальцевых преподаватель, подавала большие надежды.
- Что ж, профессия для девочки вполне достойная, - сказал тогда Иван Сергеевич.
- Хотелось бы верить, - как-то неоднозначно согласилась Елизавета Андреевна.
Что-то подсказывало ей – дочь обязательно изменит свое решение. Но рояль все-таки купили. Месяц Кира с почти маниакальным рвением терзала его гаммами, а потом вдруг резко возненавидела музыку. Возненавидела настолько, что от одного взгляда на инструмент, впадала в истерику. Дом  затих, но спустя неделю, когда раннее утро синими пятнами лежало на его сонных стенах, в гостиной раздались странные звуки какой-то восточной мелодии. Обрадованные Мальцевы спустились вниз, однако вместо Киры увидели своего трехлетнего сына. Костя сидел на высоком крутящемся стуле и сосредоточенно нажимал то белые, то черные клавиши попеременно. С этого дня большой блестящий инструмент стал его любимой игрушкой.
- Не лучшая профессия для мальчика, - покачал головой Иван Сергеевич.
- Увы, - вздохнула Елизавета Андреевна.
Ей, конечно же, хотелось, чтобы Костя стал врачом. Она часто представляла, как говорили бы о нем знакомые и незнакомые люди. Примерно так: «О, Константин Иванович - это замечательный хирург! У него такие руки…» А Иван Сергеевич в это же самое время мечтал о дипломатической карьере сына. «Где сейчас ваш замечательный Костя?» - спрашивали бы у Мальцева старшего коллеги. «Недавно вернулся из Лондона и сразу же уехал в Рим» - отвечал бы он им слегка небрежно. Ивану Сергеевичу очень хотелось гордиться сыном, рассказывать о его блистательной карьере, устраивать настоящие приемы в честь его возвращения. В своих фантазиях Иван Сергеевич напоминал ребенка. И чем старше он становился, тем ярче и сентиментальнее были эти фантазии. Но, глядя на то, как сына влечет к роялю, каким первобытным интересом загораются при этом его большие зеленые глаза, Мальцевы поняли однажды и навсегда – ни врачом, ни дипломатом Косте не быть. Зато он с успехом окончил музыкальную школу по классу фортепиано и… неожиданно увлекся гитарой. Это было время, когда юные сердца будоражила группа «Кино», все ждали перемен, носили кожаные плащи и с упоением сажали «алюминиевые огурцы на брезентовом поле». Бунтарский дух сына не понравился Елизавете Андреевне, но к ее счастью он быстро прошел и Константин вдруг увлекся скрипкой.
- Ты с ума сошел! – говорил ему знакомый скрипач, - я десять лет руку ставил.
- Кто же виноват, что ты двоечник, - смеялся Мальцев средний.
Мало-мальски освоив скрипку, он благополучно перешел к контрабасу, после взялся за барабаны, а затем, погостив у друга в Закарпатье, научился играть на трембите. За это время Иван Сергеевич трижды пытался серьезно поговорить с сыном.
- Поделись секретом, - вполне дружелюбно начинал он, - Чем ты намерен заниматься в жизни?
- Не знаю, - честно отвечал Костя, - Пока не придумал…
- Пока?  
Иван Сергеевич вздыхал и, понимая всю бесполезность дальнейших разговоров, мрачно отворачивался к окну. Но Костя любил отца. Обожал мать. Просто не умел быть тем хорошим перспективным мальчиком с большим будущем, о котором так мечтали родители. Чтобы успокоить отца хоть какой-то определенностью, он сказал тогда:
- Думаю, что буду саксофонистом.
Иван Сергеевич покачал головой.
- Если мне не изменяет память, в списке твоих музыкальных достижений нет этого инструмента…
- Будет, - оптимистично пообещал Костя.    
И действительно, со дня последнего разговора с отцом Мальцев средний купил новую блестящую игрушку и с увлечением, по шестнадцать часов в день извлекал из нее странные тягучие звуки. Чтобы вечерами не тревожить семейство, он выбирался с саксофоном на крышу. Дом Иван Сергеевич выстроил на высоком холме, так что с крыши был хорошо виден весь город. Он лежал в туманной долине и днем казался абсолютно серым. Зато ночью маленькие окна многоэтажек зажигались веселыми разноцветными огнями. Прищурившись, их можно было принять за спрятавшихся в высокой траве светлячков. Город светился и вдохновлял. Костя прислонялся спиной к черепичному склону крыши и играл любимые мелодии. В ночной тишине звуки казались необычайно чистыми. Они разлетались над долиной и таяли где-то далеко, за домами. С каждым днем Костя играл все лучше и лучше. Он постоянно совершенствовал свое мастерство. Брал уроки, без устали слушал записи великого Майкла Брэкера и, в конце концов, вполне прилично овладел саксофоном. Вскоре Костю пригласила к себе одна популярная джазовая группа. И вот настал день, когда вместе с ней Мальцев средний вышел на большую сцену. Это был настоящий успех. Костя исполнил несколько сольных номеров и зал взорвался аплодисментами. Публика кричала «Браво!», юные красавицы просили автографы, знаменитые музыканты жали руку, но, к сожалению, Иван Сергеевич не увидел всего этого. К тому времени отца уже не было в живых, а Елизавета Андреевна так и не сумела оценить Костин успех. Нет, она подарила сыну большой букет хризантем, сказала, что рада и даже поцеловала в щеку. Но в ее взгляде, словах, движениях было что-то механическое, из разряда: «Что ж, лучше так, чем никак». Мальцева среднего поздравляли друзья, сестра Кира со слезами на глазах повторяла, как сильно гордится им, племянники прыгали от восторга, а Елизавета Андреевна, исполнив материнский долг, снисходительно молчала. В тот день Косте как никогда захотелось добиться ее признания. Искреннего, громкого, каким обычно она награждала отца. Он едва сдерживал подступавший к горлу ком обиды. Принимая поздравления, тайком поглядывал на мать, но лицо той оставалось неизменным.
Через неделю Костя ушел в запой, потеряв работу в знаменитом джазбенде. Несколько дней его организм отчаянно сопротивлялся, но Мальцев решил жить по принципу: чем хуже – тем лучше. Поэтому каждый раз, просыпаясь от дикого приступа тошноты в каком-нибудь незнакомом месте, он думал: вот и хорошо, так тебе и надо… У него появились новые, «сомнительные» по словам Елизаветы Андреевны, друзья музыканты, были какие-то девушки, много девушек. Одну, кажется, даже звали Изольдой. Костя посвятил ей пьесу под названием «смерть Изольды». Девушке она не понравилась. А вообще, женский пол всегда был неравнодушен к Мальцеву. Ничего удивительного, ведь ростом и фигурой он был точной копией своего отца: высокий, широкоплечий, по-спортивному подтянутый. Но, Костя не то, чтобы не любил женщин. Просто их внимание не вызывало в нем каких-то необыкновенных чувств, да и секс сам по себе был несравним с музыкой. Когда Костя играл – он летал. Когда же спал с очередной восторженной поклонницей – думал о музыке. Дома Мальцев средний предпочитал отмалчиваться. На вопросы матери о том, что с ним происходит, отвечал нарочито весело: «Кризис среднего возраста». И, как ни странно, Елизавета Андреевна верила. А, может быть, ей просто некогда было задумываться над другими версиями. Как раз в этот период ее любимый ученик – Валентин Мохов защищал диссертацию. Елизавета Андреевна готовилась к его победе, как к своей собственной. Она ужасно гордилась профессиональными достижениями своего Валика. Именно он стал для женщины той отдушиной, которой ей так и не удалось отыскать в собственных детях. Отдушина - это то, что идет от самой души, напрямую без посредников. Или то, во что ты вкладываешь свою душу… Словом, Валентин Мохов стал истинным наследником дела известного кардиолога – Елизаветы Андреевны Мальцевой. А был он типичным ученым, таким лысеющим очкариком с длинным «умным» носом. Большой, нескладный, он постоянно спотыкался обо что-то, терял очки на собственном лбу, грыз ногти и говорил сложноподчиненными предложениями. Мохов был хрестоматийно рассеян. Мог явиться на службу в разных носках, свитере навыворот, и даже в голубых теплых кальсонах вместо брюк, от чего очень быстро стал достопримечательностью кардиологической клиники. Поразительно, что, обладая таким холостяцким набором качеств, Валик каким-то чудом ухитрился жениться еще семь лет назад. Жену свою просто боготворил, хотя, увлеченный работой, мог сутками не замечать ее присутствия. При этом он был беззащитен и непосредственен, как ребенок, громко удивлялся ресторанным ценам, и не верил в возможность существования некоторых текстов на эстраде. Например, однажды до колик в животе насмешил Елизавету Андреевну тем, что растерянно повторял: «Они поют: "Мы глаза и губы связали туго ниточной одной". Правда-правда, я сам слышал!» В общем, Валентин Мохов совсем не был похож на героя, но Елизавета Андреевна прощала ему абсолютно все за гениальность и преданность избранному делу. Каждый вечер за ужином она с воодушевлением рассказывала новую историю о своем Валике и не уставала повторять о его диссертации:
- Это будет настоящий прорыв. Вот увидите, он получит Нобелевскую премию!
Домашние всерьез спорили о такой возможности, дружно хвалили Валика, Елизавету Андреевну, их гениальный совместный труд, а Костя...
Это случилось в разгар зимы. Он играл на вечеринке в маленьком ресторанчике. Праздновали чей-то юбилей. Весь вечер к Косте подходил крепко сбитый мужичок и задушевно просил сыграть «Гудбай, Америка». Костя играл – мужичок плакал. Потом наливал коньяк в два бокала, походил к Мальцеву, произносил с чувством: - Улетаю в Америку, старик. Навсегда! – затем протягивал коньяк Мальцеву и напевал, дико фальшивя, - Возьми банджо, сыграй мне на прощанье! Ну, давай, старик, за родину…  
И Костя пил. После четвертого раза он понял, что пальцы утратили точность попадания на кнопки, а вскоре и совсем перестали слушаться. После шестой Мальцев отключился и больше ничего не помнил.
Обнаружил он себя в какой-то маленькой комнатке, лежащим на чистой постели. При этом был абсолютно мокрым и горячим, как будто в груди его дышал большой раскаленный шар. А на стуле рядом сидела девушка с красивым бледным лицом. Она шептала что-то и протирала влажной холодной салфеткой Костин пылающий лоб. Мальцев еще не знал ее имени, а уже понял, что влюбился. Впервые в жизни. Понял это потому, что вдруг – внезапно, без видимых причин почувствовал себя счастливым. Ее звали Верой. У нее был низкий бархатный голос, серые с желтыми кошачьими лучиками глаза и тонкие нежные пальцы. История их знакомства поразила Мальцева. Оказалось, что в ту морозную ночь Вера нашла его в буквальном смысле под забором. Она возвращалась от подруги и в свете качающегося фонаря увидела темное, уже слегка припорошенное снегом пятно. Сначала подумала, что это – груда хлама, но затем все же решила проверить. А потом тащила бездыханное тело к такси, и после – на пятый этаж в свою маленькую квартирку.
- Ты мне спасла жизнь, - улыбался Костя и целовал ее пальцы.
Так начался их странный роман. Они не расспрашивали друг друга ни о чем, просто наслаждались счастьем. Это была сумасшедшая любовь. Когда задыхаешься от невозможности в полную силу выразить переполняющие тебя чувства, потому, что боишься утопить в них любимого человека. Когда дышишь с ним в унисон, думаешь о том же, что и он и произносишь те же слова – секунда в секунду. В общем, Костя летал. Это было сильнее музыки. И музыка стала другой. Он играл Вере по ночам, она слушала его и тихо шептала:
- Ты мой гений.
    Домашние заметили перемены. Они поздравляли Костю и передавали Вере бесконечные приветы.
- Когда ты приведешь ее к нам? – допрашивала брата Кира.
- Скоро, - расплывчато отвечал он.
Костя предвкушал успех, явственно представлял, как обрадуется мать. Он знал, что Вера обязательно понравится ей. Правда, Елизавета Андреевна была слишком занята, чтобы оценить преображение сына. Ее Валик вышел на финишную прямую. До защиты диссертации оставалось четыре дня. Елизавета Андреевна готовилась к триумфу. И вдруг…
Она пришла домой совершенно потерянная, накапала валерьянки и, тяжело переставляя ватные ноги, добралась до телефона. Долго звонила кому-то, но трубку никто не брал. Домашние ни на шутку переполошились и умоляли Елизавету Андреевну объяснить, в чем дело.
- Это кошмар, - наконец сказала она, - Все пропало… Все прахом…
После долгих и подробных расспросов выяснилось следующее: от  Мохова ушла жена. Правда, охлаждение между ними наступило значительно раньше, но Валик был уверен, что это – временное явление, связанное с его чудовищной занятостью. Однако два дня назад она собрала вещи и сказала, что больше не любит Мохова, не хочет его обманывать, поэтому уходит совсем. Навсегда. То, что случилось дальше, стало потрясением и для самого Валика. Он вдруг понял, что потерял стимул для своих научных открытий. Просто выдохнул его вместе с именем уходящей жены. И теперь,  упрямо повторял, что ему больше не нужна диссертация, что он хочет уехать назад, в провинцию и больше никогда, никогда-никогда не возвращаться в столицу.
    Наконец, Елизавета Андреевна дозвонилась.
- Валик, ты должен немедленно приехать ко мне. Ради всего святого! - сказала она, с трудом подавляя срывающиеся нотки волнения.
И он приехал. Еще более рассеянный, беззащитный, с поломанной дужкой очков, на которые нечаянно наступил в темноте. Елизавета Андреевна усадила его за стол и принялась отпаивать чаем. Домашние, как пчелы суетились вокруг – носили мед и плюшки,  громко шутили, рассказывая Мохову смешные анекдоты. Однако  Валик по-прежнему сохранял жалкий вид, особенно, когда пробовал улыбаться. Но вот в комнату вбежала Кира. Она радовалась возможности внести свежую струю в этот унылый по определению вечер.
- Пришел Костя! – сияя, сообщила она, - И привел свою девушку!
Все повернулись к двери. Костя улыбался. Рядом с ним стояла нежная красавица с большими серыми глазами.
- Вера?! – тихо прошептал Валик и медленно поднялся из-за стола, - Что ты здесь делаешь?
Домочадцы застыли в немой сцене, очень похожей на ту, которую описал в своем бессмертном «Ревизоре» великий Гоголь.
    Валентин Мохов так и не защитил диссертации. Он не выдержал двойного удара и в душевном потрясении покинул столицу. Елизавета Андреевна была в трауре. Косте она сказала всего лишь одну фразу:
- Я не хочу видеть эту женщину в нашем доме. Никогда.
С тех пор прошло два года. Два года их тайных встреч. Нет, Костя не перестал любить Веру. От невозможности делать это открыто его чувства лишь укрепились, но Вера… Она хотела определенности. И Костя разрывался между большим домом и большим чувством. Между матерью и Верой. Он должен был сделать выбор – окончательный и безвозвратный. Другого выхода просто не было. Он знал, что Елизавета Андреевна никогда не простит Вере своих разбитых надежд. Да и потом, в их большом доме действовал  негласный закон – враг одного из Мальцевых автоматически становился врагом всей семьи. А дружба с врагом означала предательство. Поэтому ни одна живая душа не знала о том, что Костя продолжал встречаться с Верой. Пока накануне для рождения любимая не сказала:
- Ты должен принять решение.
Сначала Мальцев хотел напиться. «Может быть, на этот раз удастся замерзнуть под забором», - подумал он. Но в этот момент в комнату вошла Бали.
- Когда мне исполнилось тридцать три, - сказала она, - эта цифра показалась мне чудовищной! Я ведь чувствовала себя ребенком. А ты что ощущаешь?
И Костя не выдержал – рассказал Лие Аркадиевне все-все-все. И чем больше он говорил, тем легче становилось на душе. Лия Аркадиевна слушала его не перебивая, а, дослушав, встала и молча вышла из комнаты.
- У тебя несчастный сын, - сказала она, усаживаясь напротив Елизаветы Андреевны, - Ты знаешь об этом?
Елизавета оторвалась от книги и подняла на Лию удивленные глаза.
- Что ты имеешь в виду? То, что он до сих пор не может определиться с местом в жизни? Так это от легкомыслия и какой-то трудноопределимой наследственности. Увы, он пошел не в меня. И не в Ваню, к сожалению.
- Костя – уникальный мальчик, - тряхнула головой Лия Аркадьевна.
- Мальчик? В тридцать три года пора бы знать чего хочешь, - сухо ответила Елизавета Андреевна.
- Он ищет.
- Что, позволь узнать?
- Свое звучание.
- Что?
Бали улыбнулась:
- Каждый человек, Лиза, ищет свое звучание. Свой звук, с которым бы ему было легко и комфортно. Кто-то находит сразу, кому-то для этого требуются годы. Мы все разные. И должны позволять другим быть разными…
- Чего ты хочешь? – нахмурилась Елизавета Андреевна.
- Я хочу, чтобы ты позволила своему сыну жениться на Вере.
- Что?!
Елизавета Андреевна встала и медленно отошла к окну.
- Ты знаешь, что сделала эта женщина?
- Знаю. Она полюбила не того. С твоей точки зрения, - спокойно ответила Бали.
- Она предала умного доброго человека. Да она, если хочешь знать, лишила науку гения!
- Костя твой сын, - тихо напомнила Бали.
- Правильно. Поэтому-то я и не хочу, чтобы он связывал свою жизнь с кем попало, - парировала Елизавета Андреевна.
- Он любит Веру. А она его. Это жизнь. Это судьба и нам ее редактировать.
- Она предаст Костю, как предала Валика. А, впрочем, кому я говорю? Ты ведь поступила с Ваней точно также.
На секунду в комнате воцарилось молчание, так что стал слышен легкий скрип половиц на первом этаже. Это Костя ходил из угла в угол, пытаясь решить свою сложную задачу.   
- Лиза-Лиза… - покачала головой Бали. – У меня никогда никого не было. Я не предавала Ваню. И ушла от него лишь, когда узнала случайно, что он влюбился в тебя…
Лия Аркадиевна улыбнулась и покинула комнату. Елизавета Андреевна так и осталась стоять у окна.
В эту ночь они не спали. Проговорили в гостиной до утра. Вспоминали Ваню, бесконечно листали старый альбом с фотографиями, горько плакали, обнявшись и, выпив по рюмке коньяку, смеялись, как в молодости – громко и беспричинно. Домашние удивленно прислушивались, но заглядывать в гостиную не решались.
    А на следующий день, когда семья Мальцевых в полном составе собралась за большим праздничным столом, Елизавета Андреевна подняла бокал с шампанским и сказала:
- Пора тебе, Костик, обзаводиться семьей.
Все затихли. Бали одобрительно кивнула.
- Может быть, приведешь в дом свою девушку? - предложила Елизавета Андреевна, - Ее, кажется, зовут Вера?