Бали

     Это случилось в июле девяносто седьмого. Иван Сергеевич уже давно был на пенсии. Его проводили с почетом, наговорили, как водится, много приятных слов, подробно перечислили все заслуги, после чего Мальцев улыбнулся и произнес тихонько: "Как будто на собственных похоронах побывал..." Но умирать он, конечно же, не собирался. Наоборот, почувствовав долгожданную свободу, Иван Сергеевич начал писать книгу - историю своего времени. Сутками просиживал в архивах, проверяя документы, сверяя имена и даты. По старой памяти генерал Гаврилов даже открыл ему доступ к секретным документам. Правда, предупредил, что за это ему снесут голову вместе с пагонами. "А зачем они тебе без головы?" - засмеялся Иван Сергеевич.

     Был душный понедельник. Июльский зной расползался по кабинетам, любое движение сопровождалось волной горячего воздуха. Еще с утра Иван Сергеевич чувствовал себя неважно. Он снял пиджак, расстегнул жесткий ворот рубашки. Из пронумерованного ряда вынул ящик под номером 147 дробь девять - первая волна эмиграции и стал перебирать бумаги. Но вдруг взгляд его остановился, пальцы замерли. В плотном ряду старых папок с веревочными тесемками, стояло дело супругов Шиманович, желающей выехать на историческую родину в Израиль. Он медленно вынул его и стал перелистывать страницы. На третьей значилось, что дочь Шимановичей - Лия Аркадиевна отказалась покидать страну. Тем не менее, среди бумаг изъятого личного архива семьи Иван Сергеевич обнаружил старый дневник Лии, который она вела с самой юности. Улыбаясь по-детски неровному, скачущему почерку бывшей жены, Иван рассеянно полистал желтые от времени листы, пока неожиданно для себя не втянулся и не принялся читать. Как же он, оказывается, не знал Лии! И как же она любила его... Мальцев был в каждой строчке. "Мой Иван, любимый Ванечка, Ванюша..." По сути, дневник безраздельно посвящался ему одному. Вдруг буквы запрыгали еще сильнее, стали какими-то дрожащими. "Это конец, - писала Лия, - Сегодня в обед Ваня прислал водителя за папкой, которую в спешке забыл дома. Я стала искать ее в столе и обнаружила неотправленное письмо. Иван писал Алеше Серединскому, своему фронтовому другу. Писал о том, что влюбился, как мальчишка... Ее зовут Лизой и она медсестра. Я знала, что рано или поздно это произойдет. Ведь он никогда не любил меня. Глупо было надеяться, ждать какого-то чуда... Нет, я больше не стану обманывать себя, и мучить Ванечку. Видит Бог, он заслужил счастье. Одним словом, я приняла решение. Завтра скажу, что полюбила другого и уйду. А иначе никак. Сам он не решится оставить меня, а жить так дальше просто невозможно..."

     Вечером того же дня у Мальцева заболело сердце. Елизавета Андреевна поняла на ноги всех коллег кардиологов. Ни на секунду не отходила от постели мужа. Придя в себя, Иван Сергеевич повторял лишь два слова - два имени попеременно - Лия и Лиза. А через день у него случился инфаркт. Так Лиза осталась одна.

     Ей хватило сил и характера, чтобы сохранить единую семью под крышей созданного мужем дома. Волевая и решительная, она стала его главой, но даже по прошествии десяти лет место Ивана Сергеевича за большим столом по-прежнему оставалось незанятым. И часто, споря о чем-нибудь за обедом, домашние по привычке поворачивали головы к пустому стулу в желании увидеть, как отреагирует на их реплики дед.

 

* * *

    Битый час Елизавета Андреевна заставляла себя написать хотя бы строчку. Так бывает - ты пытаешься сосредоточиться, изо всех сил стремишься упорядочить мысли, а они, как нарочно расползаются, разлетаются, скачут и Бог знает, что еще творят. Ее статья "Антагонисты кальция в кардиологической практике" уже была заявлена в "Медицинском вестнике", времени до сдачи оставалось совсем чуть-чуть, но как только ручка касалась безучастно белого листа, Елизавету Андреевну одолевало какое-то странное предчувствие. Словно маленький назойливый комар жужжал где-то за мочкой уха... Она даже повернула голову, затем встала, прошлась по кабинету, три раза сказала "Так", один - "Это черт знает что!", снова села за стол и уставилась на бумагу. В кабинет бесшумно вошла Матильда - кошка, которая однажды сама пришла в дом, да так и осталась жить. Она запрыгнула хозяйке на руки и, спрятав нос в уютных складках домашнего платья, довольно замурлыкала. Елизавета Андреевна погладила Матильду по шелковой спине. "Главное - понять, что тебя беспокоит. Найди причину - обретешь решение. Так...- еще раз повторила Елизавета Андреевна и с облегчением вздохнула, - Ну, конечно же... Кира! Плохо я с ней вчера поговорила. Плохо..."

     Это было странно, но Кира совершенно не походила на родителей. В отличие от властного Ивана Сергеевича и прямолинейной Елизаветы Андреевны, она имела необыкновенно легкий доверчивый характер. Была наивна и до неприличия влюбчива. В восемь лет, например, решительно заявила, что выйдет замуж за Штирлица. Тут же написала ему длинное письмо, в котором Елизавета Андреевна обнаружила пятьдесят четыре ошибки. Заканчивалось послание так: "Болше всиго мне нравица твае литцо." Иван долго хохотал, а Лиза все сокрушалась и повторяла: "В кого она только пошла!" Потом Кира нежно полюбила директора школы - Эдуарда Леонидовича за то, что в четвертом классе на линейке он вывел девочку из общего строя и громко сказал остальным: "Смотрите! Именно так должна выглядеть настоящая советская пионерка". У Киры всегда был идеально отглаженный галстук и до хруста накрахмаленный фартук. После такого публичного признания ее красоты, девочка решила изменить Штирлицу. Спрятав подальше его фотографию, она села под директорский кабинет и стала ждать. Уже все разошлись, уборщица тетя Валя трижды помыла полы, в холле погас свет, а он все не выходил. Наконец, за дверью раздались торопливые шаги, и из директорского кабинета выпорхнула Тамара Николаевна - самая красивая учительница в школе. Она поправила прическу и удивленно спросила:

- Что ты здесь делаешь, Мальцева?

- Жду Эдуарда Леонидовича, - честно призналась Кира, - А вы не знаете где он?

Дверь тут же распахнулась, и в коридор вышел директор. Он торопливо застегнул верхние пуговицы рубашки и уставился на девочку.

- Эдуард Константинович, - сказала она, поднявшись навстречу, - Нам нужно серьезно поговорить.

Получив отказ, сопровождаемый напутствием вроде: "учиться, учиться, учиться!" и лишь потом жениться, но непременно на сверстнике, Кира поплелась домой и по дороге влюбилась в милиционера, который решил проводить девочку по темным опасным улицам. После него "женихами" по очереди были: папин водитель Михаил Богданович с большими, как у великана руками, мамин коллега - доктор Калачев, отмеченный за блестящий стетоскоп и пышные усы, Ален Делон, ясное дело - за красоту, и учитель музыки Аристарх Семенович Лесниковский, который имел забавную привычку не говорить, а напевать слова бархатным баритоном. От него у Киры по спине пробегала стайка испуганных мурашек. В общем, к семнадцати годам стало ясно - девушке нравятся взрослые, если не сказать пожилые серьезные мужчины. Именно таким был ее первый муж - Петр Бобровский, кинорежиссер, специализирующийся на комедиях. Кира в то время только поступила в институт искусств на факультет киноведения. Увидев на съемочной площадке большого человека в красном вязаном шарфе, девушка почувствовала легкое головокружение и сладкий привкус ванильного пряника на языке. Непонятно каким химическим реакциям организма он был обязан, но именно этот привкус становился первым сигналом к большой и светлой любви. Когда, спустя пять месяцев Кира усиленно прятала в складках легкомысленного платья упругий, словно футбольный мяч животик, Елизавета Андреевна пришла на площадку, окинула презрительным взглядом Бобровского, и произнесла не терпящим возражений тоном: "Следуйте за мной!" Актеры мгновенно смолкли. Петр удивленно вскинул мохнатые брови, но пошел.

- Или вы немедленно женитесь на Кире, или я взорву к чертовой бабушке вашу киностудию, - вполне серьезно заявила Елизавета Андреевна.

     Свадьбу сыграли через неделю. А через год после рождения дочки Анжелики молодые развелись. Бобровский, как впрочем, многие его коллеги по цеху, оказался неисправимым бабником. Кира ужасно страдала, она любила его настолько сильно, что от горя даже собиралась топиться. Для этого принесла в дом большой гладкий булыжник и попыталась обвязать его красной атласной лентой. Но та никак не хотела держаться, соскальзывала и вообще превращала трагедию в фарс. Тогда Кира пошла к матери и попросила веревку. Елизавета Андреевна внимательно выслушала дочь, затем отправилась в библиотеку и вернулась с судебно-медицинским справочником. В нем отыскала страницу с фотографией утопленницы и показала Кире. Камень был возвращен на место и мысли о столь неэстетичном способе ухода из жизни больше не приходили в ее голову. А через неделю находчивая Елизавета Андреевна познакомила дочь со своим бывшим пациентом, и место сорокалетнего режиссера занял сорокапятилетней композитор - угрюмый скептик с печальными глазами по фамилии Соловьев. Звали его Эрнестом. Процесс сочинения музыки этот непризнанный гений обычно сопровождал страстным, почти эротическим дыханием. Оно произвело неизгладимое впечатление на тонко чувствующую Киру. "Молодые" прожили почти шесть лет, родили сына Ванечку и благополучно разошлись. Как это не парадоксально, но Соловьев тоже оказался бабником. Правда, скрытым. Он встречался с женщинами на тщательно законспирированных квартирах. Елизавета Андреевна сказала ему:

- Постарайся не попадать ко мне на операционный стол. Вдруг я на мгновение забуду клятву Гиппократа...

На семейном совете было решено: дети будут носить фамилию Мальцевы. И вот теперь появился некто третий. Кира долго скрывала его от домашних. Она, как девчонка тайком бегала на свидания, стала носить неудобные туфли на тонкой шпильке, ярко красила губы и на любой вопрос отвечала с туманной улыбкой: "Все может быть, все может быть..." Но при этом виртуозно уходила от серьезного разговора. В конце концов, Елизавета Андреевна не выдержала и за ужином произнесла "тронную речь". Она сказала:

- Мои дорогие! Вы знаете, как я всех вас люблю...

- Мы тоже тебя любим, - почти хором ответили Мальцевы.

- Вы знаете, что я уважаю любое ваше решение...

- Ура! - коротко отозвалась Анжелика, - Значит, я могу проводить свои журналистские расследования?

- Нет, - так же коротко ответила Елизавета Андреевна.

- А я? - улыбнулся Костя, - Я могу, наконец, перестать слушать о женитьбе?

- Не слушай. Но это не значит, что я перестану о ней говорить.

- А мне, как я понимаю, об экспедиции на Кавказ мне лучше и не заикаться, - вздохнул Ваня.

- Правильно понимаешь, - улыбнулась бабушка и все дружно повернулись к Кире.

- Какая изысканная стратегия, мамуля, - засмеялась та, - Что ты хочешь услышать от меня?                  

Елизавета Андреевна не стала юлить, она просто спросила:

- Кто он?

Кира помедлила, окинула взглядом сидящих за столом домашних и сдалась:

- Бобровский.

- Мой отец?! - не поверила Анжелика.

- Этот развратник? - не сдержалась бабушка, хотя обсуждение достоинств Кириных мужей было табу в семье Мальцевых.

Кира сникла. Но Елизавету Андреевну было уже не остановить.

- Женщина должна иметь элементарное достоинство, - холодно сказала она, - Хотя бы какую-то гордость. Забыла, как собиралась топиться из-за него?!

Домочадцы затихли. Даже кошка замерла на полушаге. В воздухе повисло напряжение.

- Нужно уметь прощать, - тихо сказала Кира. - Именно в этом и проявляется душа человека...

Встала и вышла из столовой.

             

* * *

И теперь Елизавета Андреевна сидела над чистым листом бумаги и никак не могла начать статью. "Кира... Если этот женолюб снова обманет ее, задушу собственными руками, - думала она, - И Костя тоже хорош - дожить до тридцати трех лет и не найти достойной девушки? А Анжелика? Так и хочет влезть в какую-нибудь неприятность..." Единственный, кто радовал Елизавету Андреевну, так это Ванечка, да и тот засобирался на Кавказ. Весь в деда...

     Внук действительно был необычайно похож на Ивана Сергеевича. Те же глаза, улыбка, мимика, жесты, интонации, все в нем напоминало Мальцева старшего. Каждый раз, уловив это сходство, Елизавета Андреевна невольно улыбалась и думала: "Он продолжается". Ваню, как и деда, увлекало прошлое. После школы он поступи в университет на исторический и с головой ушел в исследования, ради которых был готов мчаться на край света. "И все-таки они у меня хорошие, - подумала Елизавета Андреевна, - Надо будет извиниться перед Кирой..."

     На самом деле просить прощения она не умела, поэтому вечером, столкнувшись с дочерью в дверях гостиной, сказала:

- Я тут подумала... Если тебе уж так не терпится вернуть этого проходимца, я не против. Он, конечно, редкая сволочь...

- Спасибо, мамочка, - не дала договорить ей Кира.

Благодарно прижалась к Елизавете Андреевне и по-детски чмокнула ее в щеку.

     За ужином царила почти праздничная обстановка. Все громко хвалили бабулин пирог с вишнями, она улыбалась, как никогда и Костя даже сочинил по этому поводу экспромт: "Добились все-таки подлизы улыбки нашей Моны Лизы".

- Ой, совсем забыл! - встрепенулся Ваня, - Со мной такая интересная история произошла. Мы сегодня были в доме престарелых. Ну, помните, я вам говорил, что там живет старик, которому сто восемь лет. Ровесник века, живого царя видел, представляете?! Так вот, к нам на встречу пришло человек пятнадцать, сплошь "божьи одуванчики". А среди них была одна старуха. По-моему, немного сумасшедшая...

 

     Ваня сразу обратил на нее внимание. В отличие от остальных, скромно одетых обитателей дома выглядела она довольно эксцентрично. Тонкий, почти юношеский стан мягко облегало черное бархатное платье, на плечи была наброшена роскошная ажурная шаль, в пушистых седых волосах голубел нежный букетик незабудок, на губах розовела помада, а большие, удивленно распахнутые глаза были старательно подведены черным карандашом.

     Старика, ради которого и заварилась вся каша, звали Варфоломеем Никитичем. Он постоянно качал головой, жевал безвольным, потерявшим очертания ртом и, еще не дослушав вопроса, забывал его начало. Ребята мучились около получаса, чтобы услышать фразу: "Да, я видел государя императора". Все это время старуха не сводила глаз с Вани. А, дождавшись перерыва, подошла к нему и спросила приятным, неожиданно молодым голосом:

- Как тебя зовут?

- Иван Мальцев,- ответил он.

А дальше произошло совсем непонятное. Старушка сначала как-то странно улыбнулась, потом губы ее задрожали мелко-мелко и на глазах появились слезы.

- Ваня... Ванечка, - прошептала она, по-птичьи, всем телом потянулась к рослому Ивану и поцеловала его в лоб.

Затем сбросила с плеч шаль, торопливо расстегнула воротник платья и сняла с шеи тонкую золотую цепочку с кулоном.

- Вот. Возьми, пожалуйста. Ничего не спрашивай, просто возьми и все.

Сказала и словно исчезла, растворилась в воздухе. Иван лишь взглянул на странный подарок, поднял глаза, а ее уже нет...

- Так, где же он? - спросила любопытная Анжелика.

- Сейчас!

Ваня выскочил из-за стола и через минуту принес круглый кулон на блестящей цепочке. Внутри его на одной точеной ножке замерла серебряная балерина, тонкие руки были протянуты вперед, голову обрамлял венок из лилий.

- Как интересно, - протянула Анжелика, рассматривая кулон.

- Загадочная история, - хмыкнул Костя.

Иван вздохнул:

- Вообще-то жалко старушку. И вроде бы одета хорошо, накрашена, а вид несчастный.

- И что, ты даже не узнал, как ее зовут? - удивилась Анжелика.

Иван покачал головой.

- Я же говорю - она исчезла, - и, повернувшись к бабуле, спросил, - А ты что обо всем этом думаешь?

Елизавета Андреевна не ответила. Она медленно взяла протянутый ей кулон, молча вышла из-за стола и направилась в библиотеку. Мальцевы переглянулись.

     Елизавета Андреевна подставила к стене стремянку, взобралась на последнюю ступеньку и сняла с верхней полки третий том медицинской энциклопедии и, перелистав несколько тяжелых страниц, вынула старую фотографию Лии. Ту единственную, которую ей удалось спасти, спрятав от беспощадного гнева Ивана. Лия улыбалась и смотрела куда-то вдаль своими большими влажными глазами. А на груди ее слегка размытой тенью лежал кулон с балериной. Снимок был не очень качественным и слегка поблек по краям, но Елизавета Андреевна не сомневалась - это был тот самый кулон.

     На пороге библиотеки появилась Кира. Она прижалась щекой к косяку и стала молча наблюдать за матерью. Бесшумно вошла Матильда, мягко потерлась о Кирину ногу, мяукнула. Елизавета Андреевна вздрогнула и повернулась к дочери.

- Это она? - тихо спросила та, - Первая жена отца?

Елизавета Андреевна коротко кивнула. Помолчала немного и сказала:

- Он любил ее.

- Откуда ты знаешь?

- Это единственный снимок, который остался. Я спрятала. Другие твой отец уничтожил. Ничего не сохранил. Запретил вспоминать о ней, произносить имя. Она ведь его бросила, ушла к другому...

- Ты ревновала отца? - спросила Кира.

Мать неожиданно засмеялась.

- Представь себе - да. Я и сейчас его ревную.

- А ее ненавидишь?

Елизавета Андреевна улыбнулась.

- Как ты там говорила, нужно уметь прощать?

 

     А через два дня, ближе к ужину по дому разлетелся ее громкий властный голос.

- Мальцевы! Прошу всех в гостиную.

Домочадцы лениво выползли из своих комнат и удивленно уставились на гостью. Рядом с Елизаветой Андреевной стояла хрупкая седая старушка в малиновой фетровой шляпке и поношенном кроликовом манто. У ног ее желтел большой кожаный чемодан. Увидев Ваню, старушка улыбнулась и поприветствовала его легким кивком головы.

- Ну вот, - сказала Елизавета Андреевна, - Кажется все в сборе. Знакомьтесь, это - Лия Аркадьевна, первая жена моего мужа. Звучит как-то по-идиотски, - засмеялась она и продолжила совершенно серьезно, - Мы поднимемся наверх, я покажу Лие ее комнату. А вы можете накрывать на стол. Ужин ровно в семь.

     Так в доме Мальцевых оказалось сразу две бабушки. Одна по-прежнему оставалась жесткой и непреклонной Елизаветой первой, вторая тут же получила кодовое имя Бали. Уже через день дом напоминал цирк. В том смысле, что в нем регулярно раздавались взрывы хохота. Сначала Бали пыталась поставить Киру на пуанты и посмотреть на это зрелище собиралась вся семья, затем она обучила Константина карточным фокусам, и тот стал показывать их домашним за деньги. Потом предложила Ване разрисовать его комнату разноцветными крокодилами, а, узнав о страсти Анжелики к журналистским расследованиям, научила ее маскироваться под мальчика-беспризорника.

- Ты не жалеешь, что позвала Лию к нам? - спросила Кира мать.

- Конечно, нет! - засмеялась та и, помолчав, добавила, - Зато теперь я знаю, за что ее так любил Иван...