taina-bolshogo-doma
рисунок Светы Акатьевой

Две жены Ивана Мальцева

Солнце, словно разорвав тучу, брызнуло на перрон веером золотых лучей, и вокзал сразу же приобрел какой-то парадный вид. На дворе стоял май пятьдесят второго. Большой транспарант над центральным входом поздравлял всех с семилетием Великой победы. Из репродукторов разносился марш, на платформе нетерпеливо вытягивая шеи, толкались встречающие. Наконец раздался бодрый короткий гудок. Завидев поезд, толпа оживилась. А уже через минуту на перроне стоял невероятный гул: звучал радостный смех, кто-то гаркнул восторженным басом: «Саня, браток, я здесь!», весело кричали дети, безостановочно щебетали женские голоса, и солнце, словно почувствовав общее настроение, играло зайчиками на счастливых лицах.

Из новенького зеленого вагона пружинисто сошел рослый мужчина в форме майора госбезопасности. Звали его Иваном Сергеевичем Мальцевым. В свои двадцать семь лет он был абсолютно седым, крупное скуластое лицо покрывал ровный бронзовый загар, а белозубая улыбка делала его похожим на нездешнего героя какого-то популярного трофейного фильма. Тем не менее, Иван был человеком серьезным и целеустремленным, с успехом окончил в столице Военный институт иностранных языков, затем Военно-дипломатическую академию генерального штаба и вот уже почти год служил в Министерстве государственной безопасности. Командировку в Киев Мальцев расценил, как премию и, будучи от природы любознательным, надеялся за три отпущенных ему дня обойти весь знаменитый Подол, посмотреть, как растет вширь и отстраивается Крещатик, побродить по склонам Днепра, полюбоваться цветением каштанов, и, конечно же, побывать в Историческом музее.

А пока нужно было отправляться на улицу Красноармейскую к маминой подруге Розе Марковне, которой он должен был передать подарок. Всю дорогу Иван вертел головой, не узнавая города. Довоенный Киев был совсем другим, и Мальцев с радостью отмечал то, как живо отстроился он после разрухи, блестел новенькими стеклами в окнах, зеленел недавно высаженными деревцами. Двор Шимановичей тоже выглядел нарядно - желто-красные скамейки, пестрая детская площадка с веселой каруселью. Свежевыкрашенная голубая дверь парадного подъезда сушилась на солнышке, поэтому была призывно открыта и заботливо подперта кирпичиком. Иван с мальчишеской легкостью поднялся на четвертый этаж, привычным жестом поправил фуражку, и вдавил упругую кнопку звонка. Какое-то время за дверью было тихо. Но вдруг раздался тонкий скрип половиц и Мальцев почти физически ощутил на себе чей-то пристальный взгляд из глазка. Затем тихий голос спросил: "Кто там?" Гость, вытянувшись по стойке смирно, бодро отрапортовал:

- Мальцев Иван Сергеевич, - и добавил, склонившись к щелке, - Роза Марковна, это я, Ваня.

Дверь немедленно распахнулась. На пороге стояла закутанная в серую шаль маленькая седая женщина. Иван не сразу узнал в ней мамину подругу. Роза Марковна сильно похудела, осунулась и невероятно состарилась. Вокруг ее больших влажных глаз расползлась густая сеть морщинок, необычайно черных, как будто сквозь них просеивали сажу. Лицо было бледным, почти восковым, узловатые руки вздулись темно синими венами.

- Ванечка... - прошептала она и всем телом припала к груди гостя, - Ты совсем седой, совсем седой… Мне писала Маша о том, как бомба попала в машину, как ты детей из нее выносил. Мы всегда с Аркадием знали…

Женщина вдруг резко смолкла и закрыла лицо руками. Мальцев обнял ее за узкие плечи и почувствовал, что они прерывисто дрожат. Роза Марковна плакала.

- Что-то случилось? - тихо спросил он, заглянув ей в лицо.

Роза Марковна торопливо вынула из кармана носовой платок, вытерла слезы, засуетилась.

- Проходи, Ванечка. Я тебя чаем угощу... Или, каким чаем, глупая я тетка! Ты, наверное, голоден...

- Я поел в поезде, не волнуйтесь, - ответил Иван, - А где Лия, Аркадий Соломонович?

Роза Марковна справилась с подступившими к горлу слезами.

- Аркадия Соломоновича забрали. Два дня назад, - стараясь сдержать дрожание в голосе, ответила она, - Он когда-то ассистировал Когану, а еще его другом был профессор Завадский. Его тоже недавно взяли...

Она подняла на Мальцева совершенно больные глаза.

- Что с ними будет, Ванечка? Что происходит? Ты должен знать.

Иван, конечно же, знал. Все началось еще в сорок восьмом, когда врач Лидия Тимашук обратилась в ЦК партии с жалобой на неправильное лечение покойного Жданова. Вскоре одного за другим стали арестовывать известных профессоров, большинство из которых были евреями. Так началось "дело врачей-отравителей", обвиняемых в заговоре и убийстве советских лидеров. Через восемь месяцев, тринадцатого января пятьдесят третьего года "Правда" опубликует статью без подписи с гневным названием "Подлые шпионы и убийцы под маской профессоров-врачей", по слухам написанную самим Сталиным. Но это будет потом. А пока - смутная неясная тревога пополам с неверием витала в воздухе - "Опять? Не может быть, мы пережили такую тяжелую войну..."

     Роза Марковна неотрывно смотрела в глаза Ивана. Казалось, что, замерев в ожидании, она боится сделать вдох.

- Все будет хорошо, - сказал Мальцев и постарался улыбнуться.    

- Правда? – недоверчиво произнесла женщина. Затем как-то громко и тревожно всхлипнула, затрясла седой головой и неожиданно упала перед Иваном на колени, - Спаси ее, Ванечка! Хотя бы ее, мы то пожили...

- Что вы, Роза Марковна, встаньте... - растерялся Мальцев, поднимая ее за плечи.

Она же продолжала цепляться в него холодными, словно лед пальцами и повторяла, как заклинание:

- Спаси ее, Ванечка, спаси ее!                        

- Да кого - ее? - едва ли не крикнул он.

- Лию...  

Роза Марковна вдруг замерла, как-то обмякла и уже совсем тихо произнесла, - Женись на ней, Ваня. Увези с собой. Умоляю...

     Мальцев молча опустился на кушетку.

Три дня спустя поезд мчал его обратно в столицу. По коридору, звеня стаканами с чаем, шел проводник, чей-то смешной рыжий мальчик, разыгравшись, беспрестанно заглядывал в купе, а рядом с Иваном, опершись кудрявым затылком на мягкий подголовник, сидела темноволосая хрупкая девушка с большими глазами.

Лию Шиманович Мальцев знал с тех самых пор, когда его родители, надев на сына новенький матросский костюмчик и купив по дороге пышный букет астр, отправились в роддом, где "милая Розочка родила такую хорошенькую девочку!" Мама плакала от счастья, ведь перед этим подруге десять лет к ряду ставили диагноз - бесплодие. Аркадий и Роза в дочери души не чаяли. Они назвали ее Лия, что с древнееврейского означало "антилопа". И действительно, девочка росла легкой, быстроногой и грациозной, с удовольствием занималась в балетной школе и была твердо уверена, что в будущем станет примой Большого театра. Десятилетняя разница в возрасте не сделали Ваню и Лию друзьями, но подросток Мальцев испытывал к ней настоящие братские чувства. Он благодушно покровительствовал Лие, раздавая ленивые подзатыльники задиристым мальчишкам в детском саду, катал ее на велосипеде и даже не подозревал, что эта маленькая черноглазая кукла с туго заплетенными косичками, была влюблена в него едва ли не с пеленок. О чем регулярно сообщала маме. Роза Марковна посмеивалась: "Это пройдет". "Не пройдет!" - с жаром восклицала дочь. Бежала к себе в комнату, доставала из глубины стола нерезкую, снятую старенькой "лейкой" карточку, на которой они были сняты вдвоем: Ваня Мальцев в широких сатиновых шароварах, рослый и сильный держал крохотную Лию на руках. Держал, правда, по просьбе Аркадия Соломоновича: "Ну-ка подними ее, Ванечка, а то вы оба у меня здесь не помещаетесь". Но разве это имело какое-то значение?

Но вскоре Шимановичи перебрались в Киев и поселились в квартире покойной бабушки Цили. А потом началась война, была эвакуация, отец работал хирургом в военном госпитале, мама занималась здоровьем дочери, которая как-то странно начала болеть и чахнуть на глазах.

- Ну, чем мне тебе помочь, моя хорошая? - как-то в отчаянии спросила Роза Марковна.

- Позови Ваню, - в полусне - полуяви пролепетала та.

     И вот теперь Лия сидела рядом с ним - большим, уютным и родным до дрожи в ее маленьких острых коленках. Вагон покачивался, наигрывая колесами какой-то знакомый марш. Девушка закрыла глаза и представила будущую свадьбу. Мальцев задумчиво посмотрел на ее точеный профиль, тонкую длинную шею, маленькую, как у подростка грудь. Солнечный блик мелькнул в окне и на мгновение зажег ее круглый кулон на блестящей цепочке – еще в детстве подаренный талисман: серебряная балерина на одной ножке, руки протянуты вперед, на голове венок из лилий. Иван на секунду зажмурился от вспышки и снова перевел взгляд на лицо невесты. Лия улыбалась.

"Ей всего семнадцать, - подумал он, - А уж должна выходить замуж. Бедная девочка. Бедная страна..."

     Дома его ждал страшный разгон. Слухи о предстоящей женитьбе распространились быстро, начальник отдела - грузный полковник Матюхин захлопнул как-то за Иваном дверь и прошипел:

- Ты, Мальцев что - мозги свои соседу одолжил?! Русских баб тебе мало? Или хочешь всех нас за собой потянуть?!

Но свадьба состоялась. Иван не мог не сдержать данного обещания. А первого марта пятьдесят третьего у Сталина случился инсульт, и уже на следующий день антисемитская компания была свернута. "Вождь всех народов" умер пятого марта и очень скоро арестованные по "делу врачей" были освобождены. В начале апреля вернулся и Аркадий Соломонович. Счастливая Роза Марковна устроила большой праздник. Шимановичи молились на Ивана, Лия его просто обожала, а он так и не смог ее полюбить.

В пятьдесят восьмом Мальцева с повышением перевели в Киев. Лия к тому времени поняла, что в столице, на сцене Большого ей уже не быть солисткой, а вот в родной провинции можно попробовать. Она по-прежнему была воздушна, весела, а с годами приобрела еще и некую эксцентричность манер, легкую творческую сумасбродность. Например, возвращаясь домой после репетиции, часто устраивала мужу домашние спектакли, воодушевленно играя все роли подряд. Или, нарядившись в шелковый плащ и чалму, показывала фокусы, для которых втайне от Мальцева приобрела толстого декоративного кролика и двух почтовых голубей.

- Ах, милый мой, милый мой Ванечка, как же это удивительно, что ты мой муж! - восклицала она, пушинкой повисая на его крепкой мускулистой шее, - Знаешь, сегодня ночью я ходила по облакам. Там так прозрачно и светло! И странные звери с лицами египетских фараонов… Так чудно, так забавно…

К причудам жены Мальцев относился с беспристрастным, немного снисходительным спокойствием. Все свое время он отдавал работе, мало двигался, отчего располнел, стал еще больше и внушительнее.

     Так прошло двенадцать лет. Двенадцать лет ровного отстраненного брака. Лия витала в своих прозрачных облаках, тайно писала стихи, посвящая их единственному любимому мужчине, и молила по ночам Бога, чтобы он послал им ребенка.

А в шестьдесят четвертом случилось неожиданное. Засевший под сердцем, двадцатилетней давности осколок жестко напомнил о себе Мальцеву. Потребовалась немедленная операция. Аркадий Соломонович лично просил о ней знаменитого хирурга Углова. Операция продлилась пять часов и к счастью, закончилась благополучно. Иван пошел на поправку, и вот тогда-то произошло то, что буквально встряхнуло и вдребезги разрушило его прочный, давно устоявшийся мир. Мальцев влюбился. Впервые в своей жизни, на пороге сорокалетия почувствовал себя восторженным подростком. Зеленоглазой красавице с длинной русой косой недавно исполнилось двадцать. Звали ее Лизой, и была она медсестрой - студенткой второго курса медицинского. Величественно и не по годам степенно входила она в палату, произносила глубоким бархатным голосом: «Иван Сергеевич, готовимся к уколу» и Мальцев взмывал куда-то под небеса. А, возвратившись, цеплялся за девушку умоляющим взглядом, думая про себя: «Ну, задержись, хотя бы на мгновение! Скажи что-нибудь еще…» Со временем они познакомились ближе. В присутствии Лизы Иван чувствовал невероятный подъем вдохновения, искрометно шутил, рассказывал смелые и опасные анекдоты.

- Осторожнее, товарищ полковник, - улыбалась она, - А вдруг я оттуда? – и многозначительно указывала глазами вверх.

- Это я оттуда, - смеялся Мальцев, - А ты… Ты удивительная…

И смолкал, чувствуя колючий приступ вины перед женой. Вообще, это стало жутким испытанием. Покинув клинику, Иван каждую секунду думал о Лизе. Вспоминал ее статную фигуру, уверенный голос, царственную улыбку на мягких губах, упругую ямочку на подбородке… Он хотел эту женщину. Настолько страстно и отчаянно, что в пылу обжигающего сна просыпался от собственного крика.

А Лия словно ничего не замечала. Покинув сцену, она принялась рисовать, тайно брала уроки абстрактной живописи у старого художника со смешными торчащими вверх усами. После хрущеского разгрома в Манеже в шестьдесят втором такое увлечение было довольно опасным занятием, но Лию, кажется, только подстегивало это. Она написала семь абстрактных портретов Мальцева и назвала их по дням недели. Иван-понедельник, например, был суров, смотрел на мир квадратными фиолетовыми глазами, а Иван-суббота излучал веселье, широко улыбаясь зелеными треугольниками губ. Она так увлеклась новым занятием, так была счастлива, что не видела ничего вокруг.

Но однажды Мальцев забыл дома папку с документами, послал за ней своего водителя. Лия отыскала папку в столе, а вместе с ней обнаружила и еще кое-что – густо исписанный тетрадный лист. Это было неотправленное письмо Ивана к старому фронтовому другу. Лия никогда не читала чужих писем, но теперь, поддавшись какому-то необъяснимому желанию приобщиться к мыслям мужа, побежала взглядом по ровным уверенным строчкам. Мальцев писал о том, что работа отнимает все его время, что он мечтает о большом доме и детях, что после операции его стали посещать смутные сны, и дело здесь не в хирургии, а в удивительном, просто невероятном событии, которое приключилось с ним «на старости лет». «Я влюбился, Алешка, безумно, как сумасшедший. Ее зовут Лизой, и я думаю о ней постоянно. Хочу ее видеть, слышать голос. Это почти трагедия, потому что я никогда не оставлю жену. Никогда. Она беззащитная, слабая, пропадет без меня. Вот такие, брат, дела…»

Шофер уже больше получаса нервно прохаживался под окнами квартиры Мальцевых, а Лия все стояла, застыв взглядом на последней строчке. "Вот такие, брат дела... такие, брат, дела..."

А вечером сидя за длинным, накрытым к ужину столом, она подняла на мужа свои большие карие глаза и произнесла с присущей ей загадочностью в голосе:

- Я должна тебе кое-что сказать, Ванечка...

Мальцев кивнул, не отрываясь от газеты. Лия улыбнулась.

- Я встретила человека и ухожу от тебя.

Иван по инерции кивнул еще пару раз, затем медленно отложил газету и внимательно посмотрел на жену.

- Прости меня, Ванечка, - вздохнула Лия и вышла из-за стола.

     Нет, конечно, эта новость ошеломила его. У Мальцева началась бессонница, он осунулся, болезненно щурился воспаленными глазами и рассеянно отвечал на вопросы. Измена Лии сделала его уязвимым и это пугало больше всего. Но судьба спасла Ивана в очередной раз. Он вновь увидел Лизу. Встретились они случайно на улице. Мальцев выходил из машины, а девушка, напротив, садилась в такси.

- Лиза! - неожиданно для себя самого громко позвал он ее.

     Через год Елизавета Андреевна и Иван Сергеевич поженились. Невеста к тому времени уже была беременна, счастливый Мальцев начал строить дом - большой, с выходящей в сад террасой и камином в просторной гостиной. На втором этаже он запланировал четыре спальни - для него с Лизонькой и детей, как минимум пятерых. Первой родилась дочь. Иван завалил роддом цветами и подарками, от счастья расцеловал маленькую старушку - соседку с пятого этажа, после чего та стала с гордостью сообщать всем во дворе: "Теперь у меня есть связи в КГБ".    

     Дочь назвали Кирой, и Мальцев тут же заговорил о сыне. Но Лиза была настроена окончить институт и стать врачом-кардиологом. "Вот тогда твое сердце точно будет в моих руках", - смеялась она. Иван не знал, что решительная и властная Елизавета очень тяжело переживала историю его первого брака. Она была уверена, что Мальцев сильно и безответно любил Лию, поэтому и молчал о ней, старался не бередить душевные раны. На самом деле Иван просто не смог простить бывшей жене предательства. Он запретил, кому бы то ни было произносить ее имя, убрал из квартиры напоминавшие о ней вещи, уничтожил все фотографии, кроме одной, которую спасла и спрятала Лиза. Потом она часто смотрела на снимок красивой черноволосой девушки с мечтательным взглядом больших влажных глаз. Смотрела и думала: как же сильно он любил ее...

     А в октябре шестьдесят седьмого семья Мальцевых въехала в новый дом, и Лиза с воодушевлением занялась его обустройством. Она тяготела к старинным вещам, поэтому вскоре новое жилище наполнилось дыханием прошлого века. В каминной, отбрасывая ажурную тень, располагалась плетеная мебель: кресло-качалка, фруктовый столик на длинной ножке, высокая этажерка с раскидистым папоротником на самой верхушке. Такой же ажурной была и винтовая лестница, уходящая на второй этаж, где в углу спальни мерно тикали напольные часы, доставшиеся Лизе в наследство от прабабки. Когда приходило время, они оглашали весь дом глубоким мелодичным боем. Дед Лизы был художником, поэтому стены столовой и спальни она украсила его работами - пейзажами и натюрмортами в тяжелых золоченых рамах. На самом видном месте располагался недавно написанный им портрет Ивана - в парадной форме с орденами и медалями. Но больше всего Лиза любила библиотеку, уходящие под потолок полки которой, хранили толстые старые книги в кожаных переплетах. А еще здесь возвышались фарфоровые статуэтки греческих богов и бронзовые бюсты великих литераторов, серебряные подсвечники и семейные фотографии в деревянных рамочках. Забравшись с ногами в уютное плюшевое кресло, Лиза укрывалась мягким верблюжьим пледом и до ряби в глазах зачитывалась большой медицинской энциклопедией. Иван очень любил такие минуты. Он бесшумно входил в комнату, садился чуть поодаль и любовался женой. Вообще, дом Мальцевых всегда был заполнен каким-то мягким, почти физически ощутимым светом. Даже в пасмурную погоду он ухитрялся быть солнечно-желтым. Но это совершенно необъяснимое явление казалось Лизе и Ивану совершенно естественной составляющей большого теплого счастья, жившего внутри родных стен.

     Весной семьдесят пятого Лиза родила сына. Продавщицы "Детского мира" долго потом вспоминали немолодого уже мужчину, который скупил едва ли не весь магазин и, вручив им шампанское с конфетами, признался, что он - счастливейший в мире отец. "Надо же, - пожала плечами самая юная из них, - а на вид дедушка..." Мальцеву было пятьдесят. Чувствовал он себя максимум на двадцать. Сына назвали Костей. На него Иван возлагал большие надежды. Нет, Киру он тоже очень любил, но девочка слишком рано повзрослела, с тринадцати лет стала тайно бегать на свидания и совсем не интересовалась ни папиной историей, ни маминой медициной. После школы, обнаружив неожиданный актерский дар, она поступила в театральный. Костя, которого отец упорно готовил для дипломатической карьеры, тоже выкинул коленце - заявил, что будет знаменитым гитаристом. "Придется нам с тобой еще кого-нибудь родить", - сказал жене с улыбкой Иван Сергеевич. "Это уж увольте, - ответила она, и, прижавшись к своему большому мужу, вздохнула, - Ваня, Ванечка... Мы уже свое отражали. Может, скоро дедом будешь..." "Типун тебе на язык, - нахмурился Мальцев, - Кире всего семнадцать".

     Елизавета Андреевна смотрела, как говорится в воду. Через месяц Кира срочно вышла замуж за подающего надежды молодого режиссера Бобровского и родила Мальцевым внучку Анжелику. Не успели они, как следует, порадоваться неожиданному счастью - Кира развелась с первым мужем, потому что нашла второго - модного композитора Раевского, от которого родила сына. Мальчика назвали Ванечкой в честь дедушки, и он, наконец, оправдал ожидания Ивана старшего: увлекся историей, с удовольствием читал военные книжки и ни на шаг не отходил от любимого деда. Второй брак Киры также не сложился, но она по-прежнему стремилась замуж. Константин же, напротив, упорно избегал женитьбы. Все это приносило немало хлопот, но, как ни странно, наполняло дом движениям настоящей жизни, с ее бесконечными коллизиями, громкими страстями и тихой радостью, когда большая семья собиралась за одним столом, во главе которого неизменно сидел Иван Сергеевич. Особенно хорошо было в новогодние праздники. В гостиной пахло хвоей, огромную, упирающуюся в потолок елку наряжали все вместе, весело и шумно ужинали, а с приходом полночи Елизавета Андреевна зажигала свечи, Кира садилась за рояль, и Иван Сергеевич с блаженством наслаждался трогательными мгновениями безусловного всеобъемлющего счастья. Дом стал его империей, его жизнью, его религией. И казалось, нет в мире ничего прочнее этой силы. Но однажды в дверь постучалось прошлое...


Следующая глава >>