- Упс, - улыбнулся он, - Я не хотел… То есть, это вышло случайно.

- Я поняла…

С некоторой растерянностью и любопытством Лена прислушивалась к своим внутреннимощущениям, той мелкой дрожи, после которой снизу вверх поднимется теплая волна, начинает гореть лицо и в голосе пробегают звонкие вибрирующие ноты.Чтобы подавить это незнакомое, а главное – совершенно неуправляемое состояние, она напустила на лицо строгость и сказала:

- Если снова потребуется моя помощь в дизайне – звоните.

- Обязательно, - пообещал он, - Вы тоже звоните, если что…

Лена зашагала к подъезду, по пути оступилась и едва не упала. Оглянувшись, неловко махнула ему рукой, мол, все в порядке, и снова оступилась. В желании поддержать ее Андрей двинулся следом, но она остановила его жестом, улыбнулась и скрылась в подъезде. Проводив ее взглядом, Андрей направился к машине.

«Ну и семейка, чем дальше – тем интереснее» - довольно сказала самой себе Марго, посмотрела на окна Даниловых, затем на часы и, выйдя из тени, быстрым шагом покинула двор. В голове ее тут же сложился стройный план, осуществить который не составляло особого труда. Оставалось решить, когдаименно.

Не чувствуя ступеней, Лена взлетела на свой этаж и остановилась у двери. Перевела дыхание, достала из сумки ключи, удивленно взглянула на дрожащие пальцы и со второй попытки открыла вдруг ставший неподатливо тугим замок. Борис был дома. Из его кабинета доносился Вагнер – навязчивая блажь последнего месяца. Лена сбросила босоножки, проскользнула в свою комнату, открыла окно, и в дом ворвался ветер, надув шторы как паруса. На мгновение ей показалось, что комната движется, что за окном плещутся волны, и брызги жемчужной россыпью орошают подоконник. Она могла поклясться, будто явственно увидела шлюпку с одиноко плывущим человеком и чаек, кружащих над косяками рыб. Стряхнув с себя секундное наваждение, Лена добыла из стола толстый кожаный блокнот с портретным оттиском Пушкина на обложке, раскрыла его и на лист одна за другой посыпались мелкие как бисер буквы.

Из дневника Лены

«Что это было? Я вела себя как школьница и ничего не могла с собой сделать. В последний раз что-то похожее произошло в девятом классе, когда к нам перевели новенького. Звали его Артур. Он был типичным Артуром, именно таким, какой представляется, когда слышишь это имя – высоким, немного субтильным, с интеллигентным умным лицом. В нашей школе учились крупные, сильные, не по возрасту взрослые парни, но ни один из них не вызывал у меня таких чувств. В его присутствии я заметно глупела и думала только о том, как бы себя не выдать.В общем, у нас ничего не вышло, но первая влюбленность как липовый мед, вкус потом еще долго остается на языке. Ивот сегодня я снова почувствовала его. Андрей совсем не похож на того мальчика. Он мне симпатичен, но не больше. Он, вообще, не мой тип. Слишком напорист, слишком груб, слишком самоуверен, слишком, слишком, слишком… Тогда почему? Неужели я влюбилась вопреки собственным вкусам? Так не бывает. А может, все гораздо проще? Я устала от холодного безразличия Данилова, который в последнее время ведет себя как последняя сволочь, и теперь любой знак внимания, любой ласковый взгляд рождает лавину благодарной нежности. Как у бездомной собаки, поглаженной случайным прохожим… Данилов, ты идиот! Что ты делаешь?! Я ведь уйду и буду счастлива без тебя.

Раньше я не могла понять – зачем человеку вести дневник, ведь это рискованно. А что если его прочтет тот, кому читать не положено? Но,как и теперь, первую свою запись я сделала именно с этой целью. Мне очень хотелось, чтобы Борянашел блокнот, прочел и понял,насколько неправ. Тогда мы впервые крупно поссорились. Как это часто случается, причина была ничтожной и уже на следующий день ни он, ни я не смогли бы вразумительно объяснить, с чего все началось.Но главное заключалосьв другом. Я сказала, что ухожу, собрала чемодан и направилась к выходу. Я ждала. Расстояние от спальни до двери далось мне как стайеру его сорок два километра. Я открыла замок. Я нажала ручку. Я сделала шаг. А он так и не вышел из комнаты. Я ненавидела его в тот момент всем своим естеством. Если бы под руку попалось что-нибудь тяжелое – наверняка бы убила. Я вернулась назад и спросила: «Ты меня любишь?» Самый банальный вопрос из всех, что задаются в подобной ситуации. Говорят, он страшнобесит мужчин. «Ты меня любишь?» - спросила я, зная наверняка, что он ответит: «Да». Устало, тихо, раздраженно, в крайнем случае – безразлично. Но он поморщился как от зубной боли и сказал: «У меня завтра четыре операции, давай спать». Вот так…

P.S. Данилов, если ты прочтешь эти строки, имей в виду – чемодан уже стоит у двери.

***

Андрей вошел в свою новую квартиру. Плиточники – двое долговязых братьев с длинными как у приматов руками докладывали последний ряд плитки в ванной. «Я же говорил, что нужно было еще раз замерить, баран! - донесся до Андрея голос одного из них, - Вдруг заметит, что неровно?» «Сам ты баран. Никто ничего не заметит. Таким, как он плевать на плитку. Ты ее хоть наискосок положи…»

Это было чистой правдой. Ремонт в квартире стал данью традиции, по которой мало-мальски состоятельный человек считает ниже своего достоинства подчиняться причудам чужого вкуса. Даже если вкус этот вполне приличный и в перемене нет никакой необходимости. Единственное, что раздражало Андрея, так это ярко красные стены в прихожей, попадая в которую любой, даже самый смуглый гость начинал напоминать радостного розового поросенка. Но старый знакомый, подыскавший ему это жилье, буквально настоял на ремонте, и даже прислал своего дизайнера, предупредив о его далеко не платонической любви к собратьям. Звали дизайнера Эдиком. Он был вычурным, как персонаж французской комедии, носил цветастый пиджак, розовую рубашку, бабочку и зеленые ботинки на толстой подошве. Он много и нудно разглагольствовал о мировых тенденциях и своем богатом опыте. Говорил нараспев, чуть гнусавя и придавливая окончания. «Пространство прихожей, мой хороший, расширим зеркалами, а вот тут будет раздвижная стеклянная дверь во всю стену. Стеклянная дверь – это пикантно…» Братьев он называл «мальчишечками», двух других ремонтников постарше - «дядьками». И первые и вторые терпеть его не могли, именуя за глаза «голубем мира».

Андрей прошел вглубь квартиры. Эдик сидел на пуфе – единственном предмете мебели в этих стенах. На полу вокруг него были разбросаны эскизы. По-девчоночьи поджав ноги с острыми коленками, он внимательно рассматривал один из них. Увидев Андрея, встрепенулся, расплылся в широкой стоматологической улыбке.

- Здравствуйте, хороший мой! А я как раз закончил работу над спальней. Хотите взглянуть на самую интимную часть дома?

Подскочив с пуфа, Эдик принялся показывать эскиз, сопровождая демонстрацию вкрадчивыми комментариями.

- Вот это две ниши, в которые мы углубим прикроватные тумбочки. Вот это столик. Здесь шкаф, возле окна - большое кресло. Ну, а тут, на подиуме, как вы видите, кровать. Двуспальная, самая большая из всех существующих. Думаю, я сделал правильный выбор…

Сказав это, он сладко улыбнулся, осторожно положил свою узкую холодную ладонь на запястье Андрея и легонько сжал его.

- Слышь ты, голубь мира, - снял тот его руку со своей, - Месседж не по адресу. Еще раз повторишь такое, получишь в морду.

- Ну, зачем же так грубо, хороший вы мой? - хохотнул от неожиданности Эдик, - Я же из самых лучших побуждений…

- Андрей Викторович.

- Что?

- Меня зовут Андрей Викторович.

- Я помню, хороший мой. Не надо так волноваться…

«Уволю к едрене фене!» - подумалГрадов и тут же обрадовался этой мысли.Ну, конечно! Он позвонит Лене и попросит ее закончить ремонт. Почему раньше такое простое решение не пришло ему в голову?

- Ты уволен, - сказал он с сияющей улыбкой.

- Что?! – опешил Эдик и тут же пошел в наступление, - Вы что себе позволяете? Вы хоть понимаете, кто я такой? Представляете, какие у меня связи?!Я делал дом самому министру труда!

- Вот и прекрасно, - засмеялся Андрей, - Значит, без работы не останешься.

В тот же вечер он позвонил Лене. Она внимательно выслушала его предложение, немного помедлив, согласилась, но все же предупредила:

- Вообще-то, яне берусь за чужие неоконченные проекты.Это не в моих правилах. Если дизайнер жив-здоров…

- Считайте, что он умер. Я его убил. Но вам это не грозит, - заверил Андрей, - Во всяком случае, пока вы будете работать.

- Ладно. Только я смогу начатьне раньше следующего месяца, где-нибудь числа второго, третьего, - предупредила она. - У меня еще Вороновские и ваши друзья-клиенты на очереди…

- Идет, - ответил он, просчитав в уме, что до второго почти полмесяца, поэтому придется напрячься и придумать что-нибудь еще.

Лена положила трубку, как раз в тот момент, когда в комнату вошел Данилов. Он был хмур и как всегда погружен в себя.

- Меня отправляют в командировку, - произнес, не глядя на Лену, - В Германию, на симпозиум.

- Поздравляю, - сказала она, - А куда именно?

- В Гамбург. Меня не будет две недели, продержишься?

- Тебя нет уже полгода, так что две недели – сущая ерунда, пролетят – не замечу.

- Ну, вот и хорошо, - проглотив сарказм, вымученно улыбнулся он и направился к двери.

- Подожди, - окликнула его она, - Ты так и уедешь, не помирившись со мной? И сможешь там спокойно ходить на свои конференции, да? Тебе что, совсем на меня наплевать? Совсем-совсем?

- Пожалуйста, не начинай, - поморщился он, - Я с тобой не ссорился. Ты это выдумала. От скуки, наверное. Может быть, тебе тоже стоит съездить куда-нибудь. Отдохнешь, развлечешься…

- Прекрасная у нас семья, Данилов! – взорвалась Лена, - Можно сказать, образцово-показательная. Всю жизнь о такой мечтала.

Она поднялась, отшвырнула стоящий на дороге стул, и вышла из комнаты, хлопнув дверью.

«Спокойно. Все идет по плану, - сказал себе он, - Так и должно быть. Может, мне из Германии и не суждено вернуться, кто знает…» Предстоящая поездка вызывала в Данилове исключительно фатальные настроения. Как не пытался он убедить себя в том, что Борк – нейрохирург с мировым именем возьмется за операцию лишь, будучи уверенным в результате, ничего не получалось. В голове одна за другой рождались печальные сюжеты – остановка сердца на операционном столе, помешательство, кома, паралич… «Первое, наверное, лучше остального, - думал он, - Ты под наркозом, а потом, не приходя в сознание – сразу на тот свет… Вот и узнаю, наконец, есть ли он – тот свет?»

К вечеру вещи были собраны. Не решенным оставался лишь один вопрос, поэтому он достал из кармана мобильный и набрал номер.

- Да, - после нескольких протяжных гудков раздался сонный голос.

- Разбудил? – спросил Данилов и, не дождавшись ответа, продолжил, - Извини, что поздно, но мне очень нужно с тобой поговорить. Давай через час в «Ренессансе».

***  

Вечер был тихим и теплым, солнце лениво катилось к горизонту, даже машины, казалось, замедлили свой ход. Зал ресторана был на удивление пуст - большинство посетителей предпочло летнюю террасу. Борис сел за столик в углу – лицом к входу, так как вместе с приступами у него появилась фобия – страх незащищенной спины, боязнь неизвестности того, что происходит позади. Умом он понимал – ничего экстра неординарного там быть не может, и даже пару раз пробовал тренировать психику, но все заканчивалось одинаково – чудовищной панической атакой, восстанавливаться после которой приходилось долго и мучительно.Андрей опаздывал и Данилов, в последние дни избегавший оставаться наедине со своими мыслями, успел выпить две рюмки коньяка.

- Извини, пробка. Хотел позвонить, но все надеялся, что вот-вот рассосется… - сказал Андрей. - А ты, я вижу, уже начал без меня.

- Это лечение.

- Ладно, доктор, вам виднее. Говори, что случилось.

- Это длинная история, - улыбнулся Данилов, - Но я попробую не сильно тратить твое время.

И, насколько это было возможно, коротко и беспристрастно рассказал о своей смертельной болезни, о завтрашнем отъезде в Германию к профессору Борку, который должен вынести окончательный вердикт, о переживаниях за Лену, о решении найти для нее надежного человека, и о том, что лучшей кандидатуры, чем Андрей ему не стоит и искать. Говоря все это, он смотрел в сторону, но чувствовал на себе пристальный взгляд друга. Данилов боялся жалости, не хотел выглядеть беспомощным, слушать фальшиво оптимистичные реплики, вроде: «Не переживай, все будет хорошо» или «Ты сильный, ты справишься с болезнью». Поэтому вопрос Андрея оказался для него полной неожиданностью.

- Возомнил себя Богом? – тихо спросил он.

- Что?

Данилов повернулся и увидел совершенно другое лицо. В нем больше не было знакомого с детства благодушия, в глазах читалась насмешка пополам с вызовом.

- Мне жаль, что ты заболел, но так нельзя. Это не шахматная партия и не кукольный спектакль. Лена – взрослая женщина и в состоянии сама решить, как жить дальше. И если у нас с ней что-то и получится, то не потому, что ты так задумал или разрешил.

Андрей умолк и, откинувшись на спинку кресла, уставился в стену.

- «Если у вас что-то получится?» – уточнил Данилов, - То есть, ты уже начал ухаживать за моей женой? Знаю, начал. Я видел, как вы мило беседовали на кухне. И это хорошо. Плохо другое – я думал, что ты не станешь так бесцеремонно клеить женщину своего друга.

- Ну, ты же стал…

За столом повисла пауза.

- Что-нибудь желаете еще? – спросила подошедшая к ним официантка, однако друзья не услышали ее. Они неотрывно смотрели друг другу в глаза и девушка, впервые оказавшаяся в подобной ситуации, тихо ретировалась.

- Я не понимаю, о чем ты, - наконец, сказал Данилов.

- Брось, Боря, все ты понимаешь. Ты знал, насколько сильно я любил Яну, и все равно начал ее окучивать. А ведь у нас все могло получиться, я ей нравился. Но ты очень старался все испортить. Очень. Рассказывал ей о моих похождениях, шутил, смеялся, язвил. Ты всегда был талантливым рассказчиком, Боря. Только все это ерунда по сравнению с тем письмом…

- С каким письмом?

- Не прикидывайся, ты все прекрасно помнишь.

***

Это было перед самым ее отъездом. Яна прощалась с друзьями – родители, узнав о беременности дочери, в срочном порядке увозили ее из города. Она ужасно не хотела ехать, но понимая, что в ближайшее время вряд ли вернется, написала всем письма. Всем, кроме Данилова. Ему, так и не попрощавшемуся с Яной, письмо принес добродушный старик сосед, живший на одном с ней этаже. Конверт был проштампован печатью, говорящей о том, что адреса, указанного не нем, в природе не существует.

«Наверное, Янка номер дома перепутала, вот и вернули, - сказал он, - Но здесь есть имя и фамилия получателя, видишь? Андрей Градов. Знаешь такого, Боря?»

Данилов кивнул и взял конверт. Весь день он боролся с искушением вскрыть его, но не сделал этого. А потом еще месяц носил письмо в рюкзакеи каждый раз, встречаясь с Андреем, спиною чувствовалколючее тепло. Даже самому себе Данилов не мог объяснить, почему он так и не отдал конверт.Со временемтот затерялся среди других вещей, а вместе с ним из памяти стерся и сам факт его существования.

- Так значит, ты мне мстишь? – не поверил Данилов.

- Ну, что ты, старик, - засмеялся Андрей, - Месть здесь ни при чем. Просто в тот день, когда я узнал о письме, то понял, что у меня больше нет друга. А значит и такого понятия как «женщина друга» в нашей ситуации тоже не существует.

- А как ты узнал? – тихо спросил Данилов.

- Случайно…

Два года спустя, когда у Яны уже родилась дочь, Андрей увидел ее. Она ненадолго вернулась в город – нужно было оформить какие-то документы. Они столкнулись в автобусе - ее буквально прибило к нему волной пассажиров, вошедших на рыночной остановке.

- Какая тесная встреча, - засмеялась Яна.

Она повзрослела, немного округлилась, и у глаз появилось совсем другое выражение.

- Хорошо выглядишь, - сказал он.

- Ты тоже, - ответила она.

Целую остановку они молчали, глядя в разные стороны. Та вынужденная близость, в которой находились их тела, всколыхнула в Андрее волну эмоций. Он слышал ее дыхание, пряный запах волос,и очень боялся, что она может почувствовать его возбуждение.

- Скажи, а почему ты мне тогда не ответил на письмо? – спросила вдруг Яна, - Испугался, что стану звать тебя в мужья, да еще и ребенка потребую удочерить, да?

- На какое письмо? – не понял Андрей.

- Я отправила тебе его перед отъездом. Написала, что ты мне нравишься. И всегда нравился. Что мне не хотелось бы терять с тобою связь. Не бойся, я ни о чем таком не думала. Мы могли бы остаться просто хорошими друзьями…

- Я не получал твоего письма, - растерянно произнес он.

- Разве? Мне Василий Петрович, мой сосед, сказал, что почта его вернула из-за путаницы с адресом, а он отнес его Боре и тот пообещал передать тебе…

- Борька ничего мне не передавал.

- Странно. Может, забыл? Но теперь это неважно. Я выхожу замуж, и мой будущий муж очень ревнивый. Он не верит в дружбу между мужчиной и женщиной. И правильно делает, - засмеялась Яна.

Народа в автобусе к этому времени поубавилось и между ними снова выросло расстояние.

- Ну, мне пора, - улыбнулась она, - Может, когда-нибудь увидимся…

***

- Яны больше нет. Нет ее больше, - сказал опьяневший Данилов, - Что теперь говорить об этом? Давай лучше выпьем, – и разлил оставшийся коньяк по рюмкам.

- А ты слышал, Боря, об альтернативных жизненных сценариях? – спросил также порядком захмелевший Андрей, - Если бы я тогда получил ее письмо, на котором, кстати, был обратный адрес, то все могло сложиться совсем по-другому…

- Ты недоволен своей жизнью?

- Доволен. Но я не об этом, а о том, что ты, доктор хренов, вмешался в мою судьбу тогда и хочешь это сделать теперь…

- Так ты согласен или нет?

– Ты параноик, Боря. Когда будешь в своем Гамбурге, попроси профессора сказать правду – есть ли у тебя мозг в принципе?

Они расстались глубоко за полночь. Вернувшись домой, Андрей принял душ, заварил себе чай с мятой и понял, что совершенно трезв. Боле того, он вдруг с невероятной ясностью осознал, насколько страшно должно быть Борису просыпаться каждый день. А Данилов тем временем входил в свой двор. Несмотря на сложный разговор с Андреем, он чувствовал какое-то приятное послевкусие, шальное веселье и музыку, играющую в голове. Или это был коньяк…

- Поздновато возвращаемся, - раздался откуда-то сбоку знакомый голос, - И снова в хлам… Разве можно так часто пить?

Данилов остановился, завертел головой. Из темноты показался тонкий женский силуэт.

- Марго? – удивился он, - Что ты здесь делаешь?

- Тебя жду, - бойко ответила она и протянула ему какую-то папку, - Посмотри на досуге. Тебе понравится…