Перед ним стоял обаятельный широкоплечий брюнет, не имеющий ничего общего с субтильным юношей на самодельной обложке диска. «Не он» - мелькнуло в голове, хотя для дела, того самого дела, ради которого Данилов и затеял поиски, этот был бы более чем хорош. Просто замечателен. Какая девушка устоит перед таким красавцем…

- Вы ко мне? – спросил парень приятным мягким баритоном.

…да еще с таким голосом. Ни одна не устоит, - закончил свою мысль он и попробовал улыбнуться.

- Если вы Михаил Ярошевский, то к вам.

- Да, это я, - ответилпарень.

Повисла пауза. Данилов вдруг понял, что не знает с чего начать. В любом случае, вести подобный разговор на лестничной клетке было глупо, поэтому он стер с лица улыбку и, придав ему озабоченно-серьезное выражение, произнес:

- Меня зовут Борис. Я врач и у меня к вам очень важное дело.

«Зачем я сказал, что врач? - тут же подумал он, - Какая ему разница?»

- Что-то с бабушкой? – встревоженно спросил Миша.

Всю последнюю неделю у Доры Давидовны болело сердце и скакало давление.

- С бабушкой? – на секунду растерялся Данилов, - Нет. То есть, я не знаю… Надеюсь, что с вашей бабушкой все в порядке. Я совсем по другому вопросу.

- Проходите, - отступил в сторону Миша.

Квартиру, в которой он обитал, ему подарилаДора Давидовна, разменявшая для этого свои сталинские хоромы в центре города на две вполне приличныетрешки. Оставшиеся деньги ушли на ремонт апартаментов любимого внука, и теперь здесь царил английский стиль.Просторная гостиная была обставлена добротной дубовой мебелью, в центре на гнутых ножках располагался осанистый диван с упругой стеганой обивкой,окна были задрапированы шторами зеленого бархата, подвязанными золочеными шнурами, с полосатых стен смотрели стилизованные под старину портреты втяжелых резных рамах. Часть из них Дора Давидовна заказала по фотографиям середины позапрошлого и прошлого веков.Это были ее бабушка, дед, тетушка Роза, дядя Иосиф, отец и мама. Остальные писались с натуры ныне живущих и здравствующих родственников, включая саму Дору.Всего двенадцать портретов представителей династии Ярошевских.Тринадцатый, непонятным образом затесавшийся в столь тесную компанию, принадлежал Моцарту.Из гостиной галерея плавно перетекала в столовую, где портреты сменялись натюрмортами, оттуда – в спальню с пейзажами и кабинет с серией эстампов. Это было компромиссное решение – Дора Давидовна согласилась покрыть все расходы по ремонту и меблировке лишь в обмен на придуманный ею стиль. Миша не сопротивлялся. Кроме музыки его мало что интересовало. Друзья-музыканты с удовольствием веселились по этому поводу: «Ну, что, еще прогуляемся или сразу к тебе в музей?»

Девушки, которым он после истории с Леной доверял мало, задерживались у него не больше месяца. Миша сам разрывал связи, делая это с легкостью и без тени сожаления. Не щадил он и еврейских «невест» бабушки. Впрочем, те уходили сами, не выдерживая отстраненного, а иногда просто циничного отношения к их избранным персонам.

«Я понимаю, что переспать - еще не повод для знакомства, - стараясь быть современной, говорила Дора Давидовна, - Но, может, ты, наконец, на ком-то остановишься?» Миша отшучивался, ссылался на занятость и возраст, в котором думать о женитьбе даже как-то неприлично. Он жил в параллельном мире, где звуки заменяли слова и ноты могли сказать больше любого, даже самого подробного письма.

О Лене он старался не вспоминать и, в общем-то, с каждым годом ему удавалось это все лучше. Лишь иногда, заметив где-нибудь в толпе хрупкую девушку с копной пшеничных кудряшек, Миша замирал. Его память тут же оживляла мельчайшие подробности, в которых было все отчетливо свежим – голоса, цвета, запахи… Сразу начинало приторно-сладко ныть под ложечкой, к горлу подступал густой ком и тогда он стряхивал с себя воспоминания, как попавший под дождь пес стряхивает с мокрой шерсти холодные тяжелые капли, и шел дальше.

     Визит странного незнакомца, назвавшегося Борисом, с первой секунды вызвал в нем тревогу. И не только потому, что тот представился доктором. Было что-то еще из разряда интуитивных предчувствий, и когда гость произнес имя Лена, все встало на свои места. Однако, чем дольше он говорил, тем меньше верилось в реальность происходящего.

- Это что, шутка? Вы меня разыгрываете, да? – спросил Миша, когда Данилов закончил свой довольно сумбурно изложенный рассказ.

- Нет, - покачал головой Борис, – Разве подобными вещами шутят?

- То есть, вы вполне серьезно ищите нового мужа для своей жены? Будучи еще живым, в трезвом уме и твердой памяти?

- Именно.

- Извините, конечно, но это идиотизм, - откинулся на спинку кресла Миша, - Каждый человек сам решает, как поступать. И сам выбирает того, кто ему нужен… тем более Лена с ее характером…

- Теоретически – да, - согласился Данилов, - А на практике человек, переживший потерю близкого, не всегда способен адекватно мыслить. Но и это не главное. Я боюсь, что моя… - Данилов запнулся, ибо даже мысленно избегал этого слова, - что мой уход станет для нее непосильным испытанием. Она может не выдержать и…

- Вы серьезно? – вскинул густые черные брови Миша, - Мы точно говорим о Лене? Об одной и той же Лене? Та, которую знал я, плевать хотела на чужие страдания и чувства.

- Она вас чем-то обидела?

- Не важно, - поморщился Миша, - Прошлое пусть остается в прошлом.

- Значит, вы согласны?

- Конечно, нет! И как высебе это представляете? А еще - почему выбрали именно меня?

- Потому что вы ее любили. Разве нет?

Данилов заглянул Мише в глаза, но тот быстро и, как показалось ему, раздраженно отвел взгляд в сторону.

- Я не рассчитываю на глубокие чувства, - немного помолчав, продолжил он, - Я прошу просто увлечь ее. Отвлечь. Вам с вашими данными сделать это будет несложно. Понимаете, Михаил, мне действительно страшно за Лену. Не знаю, чем уж я заслужил такое отношение, но она слишком ко мне привязана. Слишком. А если появится человек до того как я… уйду, то ей будет легче.

- Если она на самом делевас любит так, как вы говорите, то с чего вдруг станет размениваться на кого-то еще?

- Станет. Я позабочусь об этом.

Из кухни донесся свист.

- Чайник, - сказал Миша, - Я сейчас, - и быстро вышел из гостиной.

Стоя у плиты, он почти минуту смотрел на отчаянно свистящий и плюющийся паром нос чайника, не в силах сообразить, зачем пришел на кухню. Его вдруг охватило странное волнение, по телу пробежал озноб, ладони стали горячими и влажными, а в горле наоборот пересохло и до головокружения застучало в висках. Он был уверен, что давно расправился со всеми обидами, излечился, повзрослел и способен абсолютно спокойно говорить о Лене. «А, может, она здесь ни причем? Может, я просто заболеваю?»Миша выключил чайник и в наступившей тишине с облегчением вздохнул.

Когда он вернулся в гостиную, от волнения не осталось и следа.

- Лена ничего не знает о моей болезни, - продолжил гость, словно в их разговоре не было паузы, - Надеюсь, что не узнает до самого конца. Не хочу, чтобы меня жалели.

- Все это ужасно романтично, - улыбнулся Миша, и Данилов услышал в его голосе неприкрытую иронию, - Вот только я в этом принимать участия не собираюсь.

- Я дам вам денег, - пустил в ход главный козырь гость, - Вы получите их через год после моего ухода. При условии, что Лена будет счастлива с вами. Это проконтролирует мой адвокат, а потом…

- Вы больной? – перебил его Миша, - Как же я сразу не понял, что вы – псих. Уходите, слышите? У меня много работы.

***

Данилов вышел на улицу и зашагал к стоянке, на которой оставил автомобиль. Несмотря на отказ и грубость, с которой тот прозвучал, Ярошевский был ему глубоко симпатичен. Своей молодостью, обаянием, здравым смыслом и даже своей английской квартирой, в которой читалась некая патриархальность, надежность и постоянство. Данилов сел в машину, включил на зарядку севший мобильный и тут же раздался звонок.

- Боря, ты где? – требовательно спросил Левицкий.

- Я… - Данилов осмотрелся, - Я на Калинина.

- И какого хрена ты там делаешь? – повысил голос старик, - Боркзавтра вечером уезжает. Я показал ему твою томограмму, он хочет тебя видеть.

- Сейчас?

- Нет, конечно. Ты, вообще, знаешь, который час?

- Половина девятого, - сказал Данилов, посмотрев на часы.

- Вот именно! Иди спать, а завтра в восемь утра как штык. Ты меня понял? – и, не дождавшись ответа, отключился.

«Вздорный старик» - мысленно улыбнулся Борис. Ехать домой не хотелось, поэтому, посидев еще немного, он вышел из машины, побрел вниз по проспекту и зашел в первое, оказавшееся на пути кафе. К нему тут же подбежал проворный официант с лицом лакея, каких можно встретить в старых черно-белых фильмах. Данилов заказал коньяк, черный шоколад, немного сыра. В ожидании заказа осмотрелся.

За соседним столиком сидел интеллигентного вида мужчина. Он был пьян и задумчив, и в этой философской задумчивости, которая обычно приходит после третьего бокала вина, совершал одно и то же механическое движение – бросал на стол кости – два крупных, явно на заказ изготовленных кубика. Точки никак не сходились. Два и пять, три и один, четыре и два… Но, видимо, это его заботиломало. Он думал о чем-то своем, уходя взглядом сквозь стену на улицу и еще дальше, мимо зажженных фонарей, неоновых витрин, растрепанных афиш у здания театра, туда, где, может быть, живет его любимая женщина, к которой он так и не решился уйти от жены, или старенькая мама, ждущая его каждый вечер у заплаканного от дождя окна…

Впрочем, все это были фантазии Данилова. Дождавшись, когда рука замрет на весу, он быстро, даже как-то торопливо решил: «Две шестерки. Если да – то значит все. Совсем все, без вариантов…» И тут же испугался, захотел отвернуться или зажмуриться. Но мужчина очнулся от своих мыслей, медленно перебрал длинными пальцами кости так, что Данилову показалось, будто он слышит сочный хруст, и швырнул их на стол. Выпало шесть и… Второго кубика, закатившегося за ножку бокала, он не разглядел. Можно было подняться и, пройдя мимо, заглянуть туда, но Данилов не стал делать этого. Не то, чтобы испугался, просто вдруг почувствовал неожиданное облегчение, словно получил отсрочку или добрый знак.

- Шесть – шесть! – довольно сказал мужчина. Залпом допил оставшееся в бокале вино, сгреб кости и быстро покинул кафе.

***

Вороновские сами не знали, чего хотели. Крупному и рыхлому Юрию Сергеевичу виделся Версаль, его жене Лоре – такой же большой, с силиконовыми губами на неестественно загорелом лице, грезился Прованс. Они долго спорили, называя друг друга лапочками, размахивали руками и требовали, чтобы Лена сказала правду. «Ведь это же очевидно,сама планировка располагает… Правда, же?» У них были высокие, на удивление похожие дребезжащие голоса, от которых у Лены тут же разболелась голова. Ей хотелось сказать: «Все, хватит, я ухожу. Сначала договоритесь между собой, а потом зовите меня». Но Вороновские были старыми верными клиентами, так что портить отношения с ними не хотелось. К счастью на третьем часу этой бессмысленной кутерьмы позвонила Вероника – та самая подруга, с которой Лена не так давно отказалась встретиться.

- Привет, я на минутку, - сказала она, - ты не могла бы дать мне номер Стрельникова? Хочу у него кое-что заказать.

По голосу было слышно, что подруга все еще обижается, но Лена не могла не воспользоваться случаем.

- Да-да, конечно, - озабоченно произнесла она, - Я подъеду прямо сейчас.

- Куда подъедешь? – не поняла Вероника.

- И лекарства куплю, не волнуйся.

Отключив телефон, Лена с тревогой посмотрела на Вороновских.

- Что случилось, Леночка? – спросил Юрий Сергеевич.

- Тетя заболела. Нужно срочно ехать.

Никакой тети у нее не было в принципе, но мифический образ, который со временем приобрел объем - эксцентричную внешность, трудный характер и слабое здоровье, не раз выручал ее из затруднительных ситуаций.  

Перезвонив Веронике уже из машины, Лена сама предложила встретиться. Сделала это скорее из вежливости, чем от желания видеть подругу. У них давно уже не было общих тем, каждый раз приходилось что-то придумывать, натужно улыбаться несмешным шуткам и мысленно выискивать повод сбежать (здесь «тетушка» была бессильна - Вероника знала о ее фантомной природе).

«Посижу часок, а потом сошлюсь на дела и уйду» - решила Лена, но на этот раз все оказалось по-другому. Вероника собиралась замуж, поэтому не умолкала ни на минуту.

- Смотри! – выбросила она вперед руку с кольцом, и на ее маленьком остроносом лице проступил юношеский румянец.

- Здорово, - сказала Лена.

Кольцо было дорогим, основательным, с большим камнем, при этом напрочь лишенным изящества и стиля.

- Эдику его из Нью-Йорка привезли, по спецзаказу сделали. Он сам дизайн придумывал. И ведь не то, что не художник, даже рисовать не умеет, веришь?

- Верю. А кто он у тебя?

- Большой босс,- кокетливо прищурилась Вероника, - У него свой ресторанный бизнес. Грузинская кухня.

- Так он грузин?

- Наполовину. Мама француженка. Представляешь эту гремучую смесь? Страсть и романтика! Неделю назад мы летали в Париж, там живет дядя Эдика. Принимал нас, как королей. Он банкир. Обещал подарить свадебное путешествие в обмен на внука. Эдик его единственный племянник, своих детей нет. Мы пообещали. Даже дату примерную назвали, потому что… - Вероника сделала загадочное лицо, - Ну, ты поняла, да? Я беременна! Уже три недели.

- Поздравляю!

- Спасибо. У меня теперь совершенно другая жизнь, -и затараторила практически без пауз, - Такое чувство, будто до Эдикая жила с выключенным светом! Он ужасно хочет мальчика, хоть бы так и вышло, назовем его Полем в честь дяди, тот с ума сойдет от счастья, может даже своим наследником сделает! Мы перед свадьбой хотим еще раз к нему в Париж слетать, купить кое-что, Эдик настаивает, чтобы я там и платье выбрала, а я заказать хочу, потому что такого, как мне надо, ни в одном магазине нет, даже в Париже, так ты дашь мне номер Стрельникова? Ты меня, вообще, слушаешь?

- Что? – очнулась, усыпленная этой тирадой Лена.

- Я так и знала! - засмеялась Вероника, - Меня в последнее время даже мама не слушает. Говорит – слишком много текста. А я остановиться не могу, прямо несет, понимаешь?

Вероника залпом выпила стакан сока, отдышалась и продолжила в том же темпе. О чем она говорила, Лена почти не слышала. Ей вдруг стало грустно, мысли понеслись сами собой, дополняя и развивая заданный сюжет. Париж, кольцо, свадьба… домик с лужайкой, увитая виноградом беседка, качели, мангал… и дети, много детей, трое своих и трое чужих… в гости пришли с родителями. «Мама, мама, а Сеня мне лопатку не отдает!» Это младший… Тимка… Тимофей. Глаза голубые, на подбородке ямочка, как у папы, и волосы одуванчиком светятся на солнце. «На, держи, ябеда!» Это Сеня, Арсений, старший. В прошлом году в школу пошел. Очень серьезный. Очень. Хотел вырыть котлован на детской площадке, потом залить его водой и запустить рыбок. Из аквариума. Хорошо, что Тимка так любит свою лопатку. А еще есть Алиса. Ей скоро шесть. Красавица. Сидит с девчонками на качелях и с удовольствием сплетничает о том, какие все мальчишки дурачки…

- Я, наверное, тебя заболтала, да? – доносится откуда-то со стороны беседки голосВероники.

Дом погружается в туман, детские голоса рассеиваются и затихают как эхо в горах.

- Нет, что ты, мне очень интересно.

- Я вас с Борисом обязательно на свадьбу позову. Как он, кстати?

- Ничего. Нормально.

- Что у вас новенького? А то я о себе, да о себе. Рассказывай, где были, что видели?

Из дневника Лены

Сегодня впервые подумала, а счастлива ли я? Или тоже живу с выключенным светом, просто глаза привыкли к темноте. И счастлив ли Данилов? Он сильно изменился в последнее время. Ведет себя так, будто собирается меня бросить. Вчера попробовала заговорить о ребенке, так он начал нести какую-то чушь о том, что я еще слишком молода и у меня обязательно будут дети. Может, у него кто-то появился? Сегодня, когда вернется, поговорю с ним. Спрошу прямо – у тебя кто-то есть? О, кажется, пришел…

Нет, это соседи. Их там пятеро и все безостановочно куда-то бегают. А двери жутко скрипучие. И стены тонкие. Со времени Ильфа с Петровым ничего не изменилось, слышен каждый чих, не говоря о ссорах. А ссоры – их семейная традиция. Знаю весь репертуар наизусть, могу подрабатывать суфлером, если слова забудут…

Начало десятого. Я приняла ванну, выпила чай с мятой, набросала первый эскиз для Вороновских. Бориса нет. Позвонить?

Пять минут одиннадцатого. Может, у него на работе неприятности, а мне не говорит, чтобы не расстраивать?Ладно, пусть он и не любит, когда я его дергаю, но надо же и совесть иметь. Если внеплановое дежурство – предупреди. Просто скажи два слова, чтобы не волновалась… Все, звоню.

Час ночи. Набираю номер каждые пять минут, телефон не отвечает. С ним наверняка что-то случилось! Может, сходить в этот бар за углом, работающий до последнего клиента?

Четыре часа.Жуткое отвратительное место! А главное, меня там помнят с тех пор, как я приходила за Даниловым. Говорят: вашсегодня не заглядывал. И улыбаются так ехидно… Господи, пусть это будет снова запой, я выдержу, только бы он был жив! Телефон молчит. У меня ужасное предчувствие.

Семь утра. Отключилась буквально на минуту и увидела сон. Будто стоюна какой-то заброшенной железнодорожной станции, мимо проносится поезд, один за другим мелькают вагоны, а на противоположной стороне полотна стоит Боря. Болезненно бледный, кажется вот-вот свалится на землю. Я вижу его в коротких просветах, думаю -сейчас состав закончится– побегу. Но пролетает последний вагон, и никого нет. Бескрайнее, голое, абсолютно пустое поле. И красное солнце садится за горизонт…

     Восемь тридцать. Я все-таки заснула. Разбудил меня телефон. Позвонил старик Левицкий. Сказал, что Боря должен был встретиться с ним в восемь, но не пришел. Мобильный не отвечает. Договорились, что я буду держать его в курсе. Кто бы еще в курсе держал меня…

***

Лена вышла на улицу. После трех чашек кофе и прохладного душа ей стало немного легче. Голова прояснилась, и даже созрел более-менее четкий план. Сейчас она поедет к бабушке,где они вместе станут обзванивать всех подряд – друзей, знакомых, коллег, больницы…

- Мне никогда не нравился твой Данилов, никогда, - с порога сказала Елена Петровна, - Посмотри на кого ты стала похожа!Худая, зеленая, под глазами круги…

- Чего ты хочешь, я не спала всю ночь…

- Чего я хочу? Я хочу, чтобы ты была счастлива!

- Я счастлива…

- Да, не смеши меня! – отмахнулась Елена Петровна.

Она принадлежала к тому редкому благословенному типу женщин, которые с годами становятся намного привлекательнее, чем были в молодости. Возраст придал ей шарм и сдержанную элегантность, присущую известным пожилым актрисам. И хотя Елена Петровна актрисой не была, а всю жизнь проработала обычным врачом-окулистом в районной поликлинике, со стороны ее можно было принять за даму из высшего общества. У нее было всего два элегантных костюма, единственная приличная сумка, пара дорогих туфель и целая коллекция шейных платков, благодаря которым гардероб выглядел богатым и разнообразным.

- Еще когда он ухлестывал за твоей матерью, царствие ей небесное, я его недолюбливала. Придет, сядет, молчит и все смотрит, смотрит… У него такие глаза…

То ли профессия вызвала побочный эффект, то ли это была врожденная прозорливость, но Елена Петровна четко классифицировала людей по глазам. Любила кареглазых, «они энергичные, что думают, то и говорят», голубые признавала только у барышень, с зелеными советовала не иметь общих финансовых дел. Что касается Данилова, то цвет его глаз определялся как «не пойми что» или «какая-то болотная жижа». Досталось и их волоокой форме – «позер и эгоист!»

- А главное – он же почти вдвое тебя старше! О чем только думал, когда женился?

- Я люблю его, бабуля и этот факт ужене изменить…

В дверь позвонили.

- Наверное, соседка, - сказала Елена Петровна, - долг принесла…

- А вдруг это он? – встрепенулась Лена, - Телефон потерял, дома меня не застал, вот и пришел… Я открою! - и метнулась в прихожую.

Распахнув двери, она долго вглядывалась внезнакомое лицо.

- Это ты?