Борис рассеянно посмотрел на жену и вдруг понял главное, самое главное…Вся его жизнь была лишь растянутой прелюдией к нелепо короткому финалу. Бессмысленным наброском, сделанным по инерции, как бывает, когда сидишь на скучном совещании и, чтобы скоротать время, начинаешь водить ручкой по бумаге, создавая случайные фигуры. Круг, квадрат, глупый человечек на кривых ножках, ленивый зигзаг… Он ничего не успел из того о чем мечтал. Да, он лечил людей, но не совершил ничего выдающегося. Точно такие же операции делают его коллеги и эта обыденная, почти рутинная работа уже давно не приносит радости. Он даже не сумел сохранить любовь к той единственной, ради которой мог бы умереть...

Отпустил ее, так и не сказав о своих чувствах. Он не простил мать за тревожное безрадостное детство, подарившее ему кучу комплексов, уходя из жизни, она понимала это и сильно страдала. Он разрешил маленькой наивной девочке влюбиться в него, и теперь каждый день уговаривает себя, что их стерильные отношения и есть счастье.

- С тобой все в порядке? – заглянула ему в глаза Лена, и приложила ко лбу холодную ладонь, - По-моему, ты горишь…

- Тебе показалось. Просто у нас душно…

- Тогда открой окно, и пойдем ужинать. Пока поедим, здесь проветрится.

- Ты иди, - улыбнулся он, - А я закончу и тоже приду…

- Что закончишь? – с удивлением окинула она взглядом пустой стол.

- Доклад, - быстро соврал Борис, вынув из ящика первую попавшуюся папку, - Остался последний абзац – работы ровно на три минуты.

- Если на три, то ладно, - великодушно согласилась Лена, - Но ни секундой больше, - и, чмокнув мужа в щеку, скрылась за дверью.

С трудом дождавшись ее ухода, он сжал виски и затравленно оглядел комнату. Ну, вот опять начинается…

     Впервые это случилось прямо во время операции, которую он вел.Сначала его прошиб озноб. «Наверное, простудился» - с досадой подумал Данилов и вдруг ощутил внутреннюю дрожь, которая мгновенно передалась рукам. «Этого мне только не хватало!» Но то, что произошло в следующую минуту, стало еще большим потрясением. Борис почувствовал приступ тревоги, переходящий в сильнейший необъяснимый страх.Удушающий жар охватил все тело, сердце бешено застучало, выпрыгивая из груди, ладони стали влажными. Пришлось просить старика Левицкого, в свое время давшегоемурекомендацию для работы в клинике, закончить операцию.

- Ну-ка, выкладывай, что это было? – потребовал тот, войдя к Данилову в кабинет.

- Ничего особенного, просто стало нехорошо.

- Как именно нехорошо? – нахмурился Левицкий, - Не темни, Боря, я видел твои зрачки.

Спорить с ним не имело смысла, и Данилов подробно изложил симптоматику приступа.

- Вегетативный криз, паническая атака, - констатировал старик. Тебе нужно взять отпуск и пройти обследование.

- Я здоров.

- Да уж, - покачал голой Левицкий, - Ты ведь знаешь, это может быть симптомом чего угодно. Эндокринология, сердце, феохромоцитома, митохондриальные заболевания…

- Я здоров, - повторил Данилов, но тот, словно не слыша его, продолжил:

- Ты знаком с Карповым Ильей Семеновичем?

- Лично нет, но много слышал.

- Прекрасный эндокринолог и отличный диагност. Можно сказать лучший. Начни с него.

Старик пожевал толстыми губами, потом достал мобильный, чертыхаясь («аппарат новый, дочка подарила, а кнопки никак не выучу») нашел нужный номер.

- Записывай. Скажешь, что я дал, он тебя вне очереди примет…

Так все и началось. Очень скоро приступы участились, и за Карповым последовала череда других врачей. В роли пациента Борис чувствовал себя неуютно, все время казалось, что от него что-то скрывают. Это страшно раздражало, делало его слабым и уязвимым. Время шло, к прежним симптомам добавилась головная боль, тошнота и одышка.

Сложнее всего было скрывать свое состояние от Лены. Ее трепетная забота стала тяготить Данилова, ему вдруг захотелось сбежать, никого не предупредив, но тут позвонил очередной доктор и ровным, намеренно ровным голосом попросил приехать к нему. Борис знал этот прием, сам не раз им пользовался. Волнение спровоцировало новый приступ.

Это был большой грузный мужчина с влажными выкаченными как у морского окуня глазами и в них почти сразу читался вердикт.

- Вот такие дела, голубчик, - сказал доктор, веером разложив на столе снимки, - На первый взгляд выглядит неоперабельно, но…не будем торопить события. Не будем. Нужно провести еще одно обследование. Возможно, все не так уж и плохо.

Через час Данилов вышел на улицу в распахнутом пальто, без шапки, которую уронил где-то в коридоре, и побрел по замерзшей улице. Пасмурный день клонился закату, ветер срывал с крыш снежные комья и бросал под ноги прохожим. Ему неудержимо захотелось пойти куда-нибудь и напиться вина, а лучше водки, что он и сделал. Это был первый его запой, продлившийся почти неделю, каким-то непостижимым образом слившуюся в один мучительно длинный день.Все это время Данилов видел склоненное над собой лицо Лены. Утром она отпаивала его крепким чаем, гладила по волосам, повторяя: «Это кризис среднего возраста, так бывает…», а вечером он сбегал от нее и напивался в соседней забегаловке.

В субботу все изменилось. Он как обычно проснулся в собственной постели, но впервые за все дни отчетливо осознал, что не приходил домой. Прямо из кафе его забрал наряд милиции, которую вызвал угрюмый лысый бармен. Данилов не нашел кошелька, (скорее всего выронил где-то, а, может, украли), но почему-то стал обвинять бармена, полез в драку, разбил витрину…

     Лена сидела рядом, задумчиво смотрела куда-то в угол. Заметив, что он проснулся, наклонилась, пощупала лоб.

- Как я оказался дома? – хрипло спросил он и прокашлялся.

- Я привезла, - улыбнулась она, - Тебя не хотели отпускать, но я их уговорила…

Данилов посмотрел на ее опухшее от слез лицо и почувствовал необыкновенный прилив нежности. Он вдруг вспомнил прошлое лето, на редкость пыльное, с удушающим зноем, от которого было невозможно спастись даже ночью. У Лены тогда началась аллергия, и они долго не могли определить причину - то ли пыль, то ли цветущая под окнами квартиры герань… Борис заставил ее пройти обследование, которое к удивлению ничего не показало, а тем временем кашель стал напоминать лай. Вот тогда-то он впервые за много лет взял летний отпуск и увез Лену в Крым.Остановились они у его двоюродной сестры Ольги – высокой строгой брюнеткисмодияльяновским лицом. Она сдавала курортникам похожие на скворечники постройки, густо облепившие двор. Данилову же, как брату отвела целых две комнаты в собственном доме и террасу с видом на море. Спасаясь от жары, они проводили на ней весь день - Борис работал над диссертацией, Лена рисовала свои эскизы или, забравшись с ногами в плюшевое кресло, по зернышку клевала гранат. В эти мгновения она особенно была похожа на мать, и Данилов непроизвольно вздрагивал, натыкаясь на ее задумчивыйвзгляд.

По ночам они ходили купаться в море, в Профессорский уголок кЧерновскимкамням.Как-то живший в одном из Ольгиных скворечников студент-историк, скучая без компании, напросился к ним на чай и, ежесекундно хрустя бледными пальцами, стал рассказывать заученные наизусть крымские легенды.Медведь-гора, Демерджи, Кара-Даг… Он смешно картавил, все больше распалялся, забывая слова и неуклюже помогая себе руками. Лена с ангельской улыбкой подсказывала их, ей было жаль застенчивого юношу, а он, глядя в сторону, послушно повторял. Звали студента Акимом, как прадеда, знаменитого в здешних местах географа, исходившего Крым вдоль и поперек. Говоря о предке, Аким младший исподтишка посматривал на Лену, пытаясь разглядеть произведенное впечатление, словно сам был знаменит. Все это очень забавляло Бориса. Он видел, что студент влюблен по уши и если бы не присутствие мужа, уже давно стоял бы перед Леной на коленях.

«Куда ни посмотги – кгугомдостопгимечательность! Взять хотя бы Чегновские камни. Вам гассказывали легенду о них?» И студент с удовольствием поведал о том, что облюбованное Даниловыми место называют еще Камнями Судьбы, способными круто изменить жизнь человека, если тот сильно попросит. Однажды они помогли дочери греческого царя – расколовшись пополам дали ей знак о спасении. С тех пор к ним приходят люди, потерявшие всякую надежду, доверяют им самые сокровенные желания и камни исполняют их.

     Ночью Даниловы как всегда отправились купаться. Всю дорогу они молчали. Борис размышлял о методах ранней активизации при консервативном лечении, а Лена думала о камнях и о том, что ее судьба не так уж плоха. Можно было бы попросить у них ребенка, но все же, с этим лучше к Богу…

В ту ночь было ветрено. Море штормило. Волны налетали на камни и разбивались на тысячи хрустальных шариков. Под холодным лунным светом берег выглядел голубым.

- Что-то мне перехотелось купаться,- зябко поежилась Лена.

Данилов сбросил сандалии и пошел к воде. Море оказалось далеко не теплым. Шторм принес холодное течение, но он решил не изменять традиции, снял майку, шорты и двинулся навстречу волне.

- Может, не будешь? – крикнула Лена. – Такая непогода…

- Ерунда…

Он по привычке плеснул горсть воды на грудь (в детстве научила мать, уверяя, что так уменьшается нагрузка на сердце), и нырнул. А там, под водой его вдруг посетила по-детски авантюрная мысль: «Что, если…» Борис не любил розыгрыши, но в ту ночь ему как ребенку захотелось новых развлечений. Поэтому, набрав в легкие побольше воздуха, он прыгнул в тяжелую стеной надвигающуюся волну, под водой резко свернул вправо и поплыл к камням. Вынырнул лишь, когда уперся руками в скользкую твердь и стал ждать. Через минуту до него донесся голос жены – протяжно-встревоженное «Боря-а-а-а!». Перебирая руками, Данилов выглянул из-за камня. Лена металась вдоль кромки, ветер неистово трепал подол ее белого сарафана. «Идиот» - сказал он себе и стал выбираться на берег, но откатывающиеся волны упрямо смывали его назад. Неожиданно прямо над головой блеснула молния, и раскатисто грянул гром.

«Боря! Боря, пожалуйста!» - срывался голос жены.

«Лена, я здесь!» - крикнул Данилов, и ветер отнес его слова в море. Когда он, наконец, выбрался на сушу, то обнаружил женулежащей у самой кромки без сознания. Волны хлестали ее хрупкое тело, мокрые волосы полностью закрывали лицо. Борис бросился к ней и, подхватив на руки, понес к лежакам. К счастью мысль о том, что она захлебнулась, оказалась неверной, так что искусственное дыхание делать не пришлось. Лена очнулась сама через минуту и, увидев мужа, зарыдала. Это была истерика, которую он, как ни старался, остановить не смог - пришлось вызывать скорую. Старый доктор с прокуренными усами сделал ей уколуспокоительного. Потом, когда Лена уснула, отвел Данилова в сторону и сказал: «Ее бы показать психиатру и пролечить курсом…»

     Всю ту ночь Борис просидел у ее постели. Лена спала мятежно, то и дело вскрикивала, вскидывая тонкие руки. И тогда он говорил: «Тщ-щ-щ-щ-щ…» и гладил ее по голове. А под утро вышел на террасу, которая вдруг показалась ему заброшенной. Пустое плюшевое кресло, засохший в вазе букет и зерна граната как капли крови на выбеленных досках стола…

- Данилов… - услышал он за спиной. Она стояла босая, растрепанная, с опухшим лицом, в длинной сползшей с одного плеча майке.

- Ты зачем встала?

- Я проснулась – тебя нет…

И слезы снова накатились на ее глаза.

- Ну-ну-ну, не надо слышишь?

Он опять подхватил ее на руки и понес в дом, а там как ребенка уложил в постель, натянув одеяло до самого подбородка.

- Я так испугалась, так испугалась… - торопливо заговорила она сквозь всхлипывания, - Какое счастье, что ты выбрался, что не утонул. Я ведь не хотела, чтобы ты шел, помнишь? Чувствовала, что будет беда, чувствовала…

- Пожалуйста, успокойся, - попросил он, налив в стакан воды из графина, - Выпей.

Лена жадными глотками выпила воду и на какое-то время затихла. А потом произнесла отрешенно, без всяких эмоций, словно и не было слез:

- Знаешь, я бы не смогла жить без тебя.

- Что? – вздрогнул он.

- Просто не сумела бы. Какое счастье, что ты выбрался.

А накануне отъезда поздно вечером она вдруг пропала.Даниловы как обычно пили чай на террасе, потом пришла Ольга – принесла корзину с фруктами - «Будете дома кушать, у вас таких нет», затем явился студент – принес книгу «Мифы и легенды Крыма», еще через минуту к ним заглянули Авдотьевы – немолодая пара, оба курносые и близорукие, в одинаковых желтых футболках. На террасе стало тесно и шумно. Студент взялся спорить с Даниловым, зачем-то доказывая, что австралопитеки не владели речью. Авдотьевы наперебой убеждали Ольгу строить отель - «У вас талант принимать гостей!», поэтому никто не заметил исчезновения Лены. Поискав ее во дворе, он отправился на пляж – просто почувствовал, что жена там. Она стояла, прижавшись к камню щекой и что-то шептала. Данилову так и не хватило смелости рассказать ей правду.

 

Из дневника Лены

Мне кажется, я все это уже видела во сне, года три назад. Ночь, шторм, и кто-то очень близкий тонет в море. А я бегаю по берегу босая в мокром платье и кричу от страха и невозможности помочь… Неужели мне снятся вещие сны? Не хотелось бы. Лучше ничего не знать, жить так, будто впереди еще лет сто… Но как, оказывается, легко потерять человека. Только что он стоял рядом живой и здоровый, улыбался, говорил какие-то простые, ничего не значащие слова, секунда – и его уже нет. Как сказала бы мама: «Все, что должно случиться – обязательно случится». Мама… Если бы она знала собственную судьбу. Стыдно признаться, но я до сих пор ревную к ней Данилова. Знаю, что у них ничего не было, но разве физическая близость имеет значение? Я бы предпочла ее – случайную ни к чему не обязывающую, вместо этого долгого не отпускающего… Даже теперь когда ее нет. Теперь, когда с их последней встречи прошлопочти четверть века. Я видела, что творилось с его взглядом, когда он листал наш семейный альбом. И то, как осторожно он проводил кончиками пальцев по ее фотографиям, как беззвучно произносил «Яна» и улыбался одними глазами. Он думал, что я в ванной, поэтому мог не прятаться, быть собой. А я вошла в комнату слишком тихо. Не хотела, просто так получилось. Вошла, увидела и чуть не задохнулась от ревности и обиды. Мы прожили пять лет, но за это время он ни разу не смотрел вот также на меня.Когда он ушел на работу, я взяла альбом и стала думать, что с ним делать. Первая мысль – сжечь. Глупо, конечно, но второго такого раза я просто не пережила бы. А еще было невыносимо думать, что он остается с ним наедине, когда я ухожу из дома. Наверное, листает его часами…Впрочем, это легко было проверить. Я спрятала альбом на антресоли, сунула за коробку с елочными игрушками и стала ждать. День, два, три… Но он не обнаружил пропажи или просто сделал вид. Промолчал, чтобы меня не обидеть. А потом я случайно нашла ее – одну из маминых фотографий. Боряспрятал ее в книгу, которую я наверняка не должна была трогать – справочник по травматологии. Но я делала уборку, протирала пыль и… Смешно. Ему оказалось достаточно единственного снимка. Маме на нем семнадцать. Такой он ее запомнил, когда они расстались. Он говорит, что любит меня. Интересно, можно ли это как-то проверить? Существуют ли точные стопроцентные признаки? Что-то вроде гарантии качества. Как понять? Или можно только почувствовать? Я попросила у Камней его любви, и мне показалось, что они загудели в ответ…

***

Да, он понял главное. Теперь, когда пришли результаты последних анализов и диагноз подтвердится, времени осталось совсем немного. «Что будет с Леной после менядаже страшно представить, - думал Борис, - Поэтому выход один – передать ее в хорошие руки…» На первый взгляд мысль выглядела дикой, и если бы кто-то из знакомых узнал о ней, наверняка бы решил, что Данилов сошел с ума. Все-таки это не щенок или кошка… «Плевать. Главное успеть, найти надежного человека, как-то свести их…»

     Рассуждая подобным образом, он ощутил волну сентиментальной жалости к себе вперемешку с гордостью за собственное благородство. Мысленно усмехнулся и подумал о том, как банально человеческое самолюбие. По сути все, что он собирался предпринять, было нужно в первую очередь ему самому. Это походило на искупление греха, торг с Богом, представ перед которым можно было сказать: «Да, Господи, я не был праведником и даже не пытался улучшить этот мир, но я смог спасти одного близкого мне человека, за которого теперь спокоен…»

Данилов по привычке достал чистый лист бумаги, ручку с золотым пером, подаренную коллегами на тридцати пятилетие и, немного подумав, написал: «Пункт 1. Подробно изучить результаты обследования и подсчитать оставшееся мне время».

«Нет, так нельзя. Она может найти эту запись и тогда…» Борис похлопал себя по карманам, но тут же вспомнил, что бросил курить. В глубине стола, в третьем ящике сверху на случай острой необходимости была спрятана пачка с одной сигаретой и коробкой спичек. Он быстро отыскал ее, рефлекторно сунув сигарету в рот, чиркнул спичкой. Сказал «тьфу ты», вернул сигарету на место, поджег бумагу и стал вертеть ее в руках, глядя сквозь весело вспыхнувшие языки пламени.

***

Утром впервые за много дней выглянуло солнце. Данилов открыл глаза и как это бывает сразу после пробуждения, почувствовал себя абсолютно счастливым. Нопамять быстро вернула его к реальности. Глядя в солнечный квадрат окна, он стал размышлять о своем вчерашнем решении. Утро обычно отрезвляет вечерние фантазии, многое выглядит смешным и даже нелепым. «Нет, все правильно, - сказал он себе, - Действовать надо как можно быстрее. А начать стоит с…» Ивдруг Данилов понял, что зашел в тупик. Он с растерянностьюобнаружил, что ничего не знает о собственной жене. Чем она жила до встречи с ним? О чем мечтала? Кто был ее первой любовью? Они никогда не говорили об этом. Видимо он подумал, что в семнадцать не существует прошлого или просто было не интересно. Скорее второе.

- Ты скучаешь по прошлой жизни? – издалека спросил он, когда они сели завтракать.

- Чего? – удивленно протянула Лена, - Что ты имеешь в виду? Школьные годы или институт?

- И то и другое. Ты никогдане рассказывала.

- Ты не спрашивал.

- Вот теперь спрашиваю.

- О чем?

- Например, о твоей первой любви. У тебя ведь была первая любовь?

- Была и есть. Вот она. Сидит и с умным видом жует бутерброд.

- Я серьезно…

- Да-да, серьезно жует. Прямо как Отелло, - засмеялась Лена, - «Платок потерян? Где он? Говори!» Ты что, Данилов, вздумал меня ревновать? С чего бы это?

- Так ты расскажешь или нет?

- А нечего рассказывать, - пожала она плечами, - Извини, если разочаровала.

Борис посмотрел на часы - ему было пора выходить. Сегодняшний день мог стать решающим. Из Гамбурга на симпозиумприехал известный нейрохирург - профессор Борк. Говорили, что на операциях он творит чудеса. Левицкий, знавший всех и вся, обещал устроить им встречу.

- Спасибо, было очень вкусно, - сказал Борис, вставая из-за стола, - Сегодня много работы, буду поздно, так что ложись спать без меня.

Из дневника Лены

Странное утро. Странный голос. «Спасибо, было очень вкусно». Как на приеме у английской королевы. И эти разговоры о прошлом. Неужели он как-то узнал? Хотя нет, если бы узнал – спросил прямо, а не заходил издалека. Странно все это…»