Солнце косым лучом разделило пространство на свет и тень, в светлой части весело роились пылинки. Из окна доносились голоса, чей-то громкий смех, звон трамвая, крик ворон, облепивших старый тополь… А он стоял посреди комнаты и онемевшими пальцами сжимал телефон. Позвонил Максимов и сообщил, что пришли результаты.«Хорошо» - сказал он. Сначала решил подъехать, но потом передумал и попросил зачитать их. Просто понял, что не сможет сесть за руль – слишком сильно забилось сердце, и в руках появилась неприятная дрожь…

1 after me copy

 

Сколько прошло времени после этого разговора? Возможно минута, а, может и час. Он стоял в полном оцепенении и смотрел перед собой замершим взглядом.

- Данилов! - раздался за дверью веселый голос жены. В комнату тут же заглянула очаровательная головка и, тряхнув пшеничными кудряшками, спросила, - Ты занят?

- Нет-нет, - быстро ответил он, стараясь придать лицу выражение праздной безмятежности.

- Я придумала, где мы встретим твой день рождения! - она обняла его за шею и громко чмокнула в ухо, - Это гениальный план, гениальный! Хочешь, расскажу?

- Конечно, - улыбнулся он, мысленно отметив, что лицо стало каким-то пластилиновым – губы с трудом изобразили подобие улыбки.

«На воздушном шаре!», «Торт и тридцать девять свечей!», «А потом вниз по реке с оркестром…» - словно из колодца доносились до него обрывки фраз. Нужно было взять себя в руки.

- Ну, признавайся! – потребовала жена, - Ты какой-то неживой сегодня… Случайно не заболел?

- Нет-нет…

- Тогда говори!

- Что говорить?

- Боишься высоты или нет? Ты что, меня совсем не слушаешь?Ну, вот так всегда… Ладно, пойду к себе, начну обзванивать конторы. Шар должен быть огромным, понимаешь?

- Понимаю…

- Я люблю тебя, Данилов, - шепнула она, снова чмокнула его в ухо и скрылась за дверью.

Борис встал и подошел к зеркалу. Взгляд показался чужим. Чужие губы уголками сползли вниз, в глазах застыл страх. Он с силой растер ладонями онемевшие щеки и снова попробовал улыбнуться. Тут же вспомнил, как двадцать пять лет назад вот также, словно заново узнавая себя, смотрел в зеркало. Собственно, тот солнечный морозный день и определилвсе его будущее.

***

Он сидел перед трюмо и внимательно изучал свой профиль. От поворота створок менялся угол зрения и тогда в лице проявлялись новые черты. Правая сторона нравилась ему значительно больше левой. Он еще не знал о том, что люди ассиметричны, поэтому искренне удивлялся разнице. Правый Боря казался взрослее. Линия носа была жестче, и глаз смотрел уверенней. У левого был обиженный вид, нижняя губа выглядела припухлой как у девчонки. Боря выдвинул вперед подбородок и насупил брови. Лицо приобрело идиотское выражение, какое можно встретить у хронических шизофреников. Но и о шизофрениках он еще тоже ничего знал, поэтому остался вполне доволен.

     Он был маленьким и в свои четырнадцать выглядел на десять. Сквозь бледную прозрачную кожу светились голубые прожилки. Любая обувь на его тонких ногах казалась гигантской. Ко всему прочему он носил очки, которых ужасно стеснялся, поэтому чаще держал в футляре и надевал лишь дома по требованию матери.

Римма Андреевна, вечно встревоженная чем-то, настойчиво искала в сыне скрытые болезни. Пониженного гемоглобина ей было недостаточно, поэтому она устраивала регулярные осмотры, заглядывала в глаза докторам и трагическим голосом спрашивала: «Вы от меня ничего не скрываете?»

«Покажи язык и скажи «А», - требовала она каждое утро. Боря покорно открывал рот и говорил «А». Потом она тщательно осматривала его уши, щупала пульс, меряла температуру.

Однажды у них состоялся неприятный и стыдный разговор о поллюциях. Римма Андреевна рассказала ему о «физиологических причинах извержения семенной жидкости у мальчиков в период полового созревания». Именно так, чеканя каждое слово. Поинтересовалась о наличии сексуального влечения сына, на что тот отреагировал гримасой растерянного отвращения, и под конец, как бы мимоходом спросила, не онанирует ли он. Все это привело Борю в ужасное состояние. Ему вдруг захотелось почистить зубы, а потом закрыться в своей комнате, лечь под одеяло, заткнуть уши и замычать, чтобы даже мысленно не слышать, не вспоминать этих отвратительных фраз, смягченных неуклюжими попытками изобразить дружескую беседу.

- Ты можешь говорить со мной обо всем на свете, – заверяла Римма Андреевна, - Когда-нибудь ты встретишь девушку своей мечты. Первое свидание, первый поцелуй, первый секс – романтические составляющие важного процесса под названием любовь. Чтобы она была долгой, нужно трудиться. Кто научит тебя этому, если не родная мать? – вопрошала она и картинно прикладывала руки к груди.

Вскоре эта поза стала его ночным кошмаром, после которого Боря клятвенно давал себе слово никогда не жениться.

     Онне знал отца. Мать говорила, что тот – секретный физик-ядерщик и показывала какую-то сомнительную, пожелтевшую от времени фотографию. На ней, повернувшись в полупрофиль к объективу, и чуть подавшись вперед, сидел красивый мужчина в шляпе. Через правую его руку был небрежно переброшен светлый плащ, остроносые ботинки блестели черным глянцем. Он излучал уверенность сильного человека. На обороте подозрительно каллиграфичным почерком было написано: «Моей любимой жене Римме и сыну Борису, в надежде на скорую встречу». И подпись – «Сергей Данилов». Мать сказала, что отец выполняет государственное задание, поэтому не имеет права видеться с ними. Боря не был особо смышленым, но интуитивно чувствовал ложь. Дождавшись, когда мать уйдет на работу, он надел ее фетровую шляпу с загнутыми полями, свой школьный костюм, обул ботинки, перебросил через правую руку оставшийся от деда плащ, положил фотографию рядом на стул и сел перед трюмо, чуть подавшись вперед. В глубине души ему очень хотелось обнаружить хоть какое-то сходство. Он даже изобрел некую формулу оптической иллюзии: если долго, не мигая, смотреть на снимок, а потом быстро перевести взгляд в зеркало, то на мгновение можно разглядеть в себе его. Много позже Боря увидел эту фотографию в одном из глянцевых журналов. Отцом оказался поэт Гумилев…

     Он не любил школу, и это чувство было взаимным. Одноклассники дразнили его, учителя откровенно игнорировали. Учился он средне, на уроках отвечал тихим бесцветным голосом, был вечным дежурным и регулярно попадал под чью-нибудь горячую руку. Когда его били, не сопротивлялся, только закрывал головуруками.

Все изменилось второго декабря, в пятницу. На уроке русской литературы в класс вошла директриса Аида Ароновна – высокая, жилистая, прямая как игла, с щеткой черных усов над верхней губой.

- Здравствуйте ребята! – сказала она басом, которого боялись все, включая физрука – бывшего чемпиона области по тяжелой атлетике.

Ученики дружно подскочили со своих мест. Вслед за Аидой бесшумно вошла девочка - изящная, большеглазая, с хрупкими плечиками и копной пшеничных кудряшек.

- Знакомьтесь, это ваша новая одноклассница Яна, - отчеканила директриса.

- Ничего так фигурка, - тихо сказал в углу двоечник Курехин, но был услышан и немедленно поднят с места.

- Раздевайся! – приказала ему Аида Ароновна.

Курехин мгновенно покраснел.

- Ну, что же ты застыл? Посмотрим на твою фигуру. Раздевайся!

И он, словно загипнотизированный потянулся к вороту рубашки, непослушными пальцами с грязными ободками ногтей стал расстегивать пуговицы. Раиса Гавриловна, чей урок был прерван директорским визитом, нервно затеребила низку жемчуга на груди. В кабинете воцарилось гробовое молчание и стало слышно прерывистое сопение Курехина. Наконец, он справился с последней пуговицей, путаясь в рукавах, стащил с себя рубашку,взялся за потертый кожаный ремень и с мольбой посмотрел на директрису. Аида Ароновна была непреклонна. Курехин расстегнул ремень, тоскливо вздохнул…

И тут произошло немыслимое. Кто-то сказал:

- Хватит.

Голос прозвучал громко и уверенно. Автоматная очередь в эту секунду произвела бы меньший эффект. Все ожили и завертели головами.

- Хватит, - повторила Яна.

Аида Ароновна медленно развернулась к ней всем корпусом. Боря зажмурился. Ему показалось, что вот сейчас директриса наклонит голову и проткнет новенькую насквозь. Просто пришпилит ее к стене как бабочку. Но ничего подобного не произошло. Вернее, случилось куда более страшное.

- Что ж, - ледяным тоном произнесла Аида Ароновна, - Тогда ты вместо него. Заступница… Ну, чего смотришь? Давай!

Класс замер. Сидевшие за последними партами дружно вытянули шеи. Яна посмотрела директрисе в глаза и улыбнулась. Боря впервые видел такую улыбку.

- Ладно, - сказала она и тонкими быстрыми пальцами расстегнула пуговицы под воротником.

- Господи… - едва слышно прошептала Раиса Гавриловна, прикрыв ладонью рот.

Платье взлетело над головой и сбитой птицей упало вниз. На Яне остались колготки и тонкая маечка, сквозь которую просвечивалась маленькая упругая грудь. Она уже взялась за края, как вдруг директриса покраснела, затрясла головой,выдохнула «Хватит…» и, растерянно бормоча что-то, скрылась за дверью.

С тех пор у Бори появилась цель. До дрожи в коленках, до головокружения и щемящей боли под ложечкой ему захотелось понравиться этой девочке.

Конечно же, после победы над директрисой Яна стала школьной героиней. Самые лучшие мальчики класса принялись настойчиво добиваться ее внимания. Девчонки смертельно завидовали и шептались по углам, а она… Она была странной. Казалось, популярность совсем не тешила ее самолюбия. К знакам внимания она относилась прохладно. Ухаживания воспринимала с иронией, на пересуды вообще не реагировала, ни с кем не дружила. При этом блистательно отвечала на уроках, быстро став любимицей учителей.

Боря сидел через ряд, так, что отчетливо видел ее профиль на фоне большого окна. Взгляд, направленный куда-либо, сам отыскивал Яну, скользил по светящейся линии собранных на затылке волос, перебирая каждый завиток в отдельности, спускался по нежному изгибу шеи на ровную балетную спину, оттуда стремительно возвращался к плечу и медленно сползал по руке к тонким длинным пальцам, играющим шариковой ручкой. Затем, отскочив от колпачка, перепрыгивал на подбородок, аккуратно прорисовывал его упругий контур, поднимался к губам и томительно долго замирал на них. В эти секунды сердце начинало биться громко и беспорядочно, от солнечного сплетения по телу разливалось вязкое тепло. Тогда, плавно очертив чуть вздернутый кончик ее носа, высокий чистый лоб, он выходил на второй круг, и такое движение могло продолжаться бесконечно.

Конечно, это была любовь,но добиться взаимности можно было единственным способом – стать кем-то. Кем-то выдающимся или хотя бы заметным. Именно тогда Боря начал учиться. Просиживал над книгами круглые сутки, а по выходным ходил в тренажерный зал.Педагоги в один голос принялись хвалить его, приписывая успехи собственным гениальным методикам.И если сначала он просто зубрил, то потом вошел во вкус, открыв для себя химию и биологию. Это было как нельзя кстати, ведь Яна собиралась поступать в медицинский.Вскоре они подружились. К концу десятого класса Боря заметно вытянулся, нарастил мышцы и чувство юмора. Даже стал популярным среди девочек.

А после выпускных экзаменов грянул гром – ему рассказали, что Яна беременна от какого-то мажора – красавчика студента из юридической академии. Что с ней произошло потом – не знал никто. Она исчезла. Поговаривали, что родители увезли ее в другой город.

Боря все-таки поступил в медицинский и окончил его с блеском. У него случались какие-то отношения с сокурсницами, но длились они недолго и, как правило, не оставляли воспоминаний. Он не мог забыть Яну, а главное – не мог простить себе, что так и не решился признаться ей в чувствах. Возможностей было множество. Как-то в походе, увлекшись разговорами о медицине, они отстали от группы и, заблудившись в лесу, провели ночь вдвоем. Была осень, чтобы не продрогнуть они сидели крепко обнявшись. Пока Яна спала, Боря боялся пошевелиться, дышал ей в макушку и ощущал неописуемое блаженство. В ту ночь он не сомкнул глаз. И не потому, что было холодно или неудобно. Просто не хотел пропустить ни секунды свалившегося на него счастья.

Когда Яна исчезла, он еще долго бродил под ее окнами. Однажды даже поднялся и позвонил в квартиру, хотя прекрасно знал, что ее там нет. Просто втайне надеялся на чудо – представлял, как откроется дверь и на пороге появится она – маленькая, со светящимися от солнечных брызг кудряшками. Как скажет: «Привет, чаю хочешь?» и, шлепая стоптанными тапочками, пойдет на кухню. И он зашагает следом, не сводя глаз с любимой макушки. Как потом будет сидеть напротив и с легкой небрежностью рассуждать о китайских врачах, различающих семьдесят оттенков пульса, о пальпации и биорезонансной диагностике. Он, конечно же, станет умничать, а Яна начнет смеяться, и подбрасывать всякие милые колкости…

Дверь открыла какая-то старуха в бигуди. «Съехали они, неужели непонятно?! Ходят и ходят…» «Извините» - сказал он и быстро сбежал по лестнице вниз.

На этом история могла бы закончиться, но шесть лет назад получила неожиданное продолжение. Бориса как раз пригласили на работу в институт травматологии. К тому времени он уже имел репутацию одного из лучших специалистов в городе.

В тот день он сидел за столом в своем кабинете и внимательно изучал историю болезни одного сложного пациента, которому требовалось как минимум три операции, но сердце могло не выдержать и одной. Нужно было принять решение, а значит – взять на себя ответственность. Впрочем, он давно привык к этому.

- Борис Сергеевич, – заглянула в кабинет медсестра Анечка, - Там девушку привезли с переломами. Авария.

- Иду, - кивнул он, радуясь возможности переключиться и вернуться к непростому решению чуть позже.

- Такси на полном ходу врезалось в грузовик. Водитель в реанимации, еще одна женщина погибла. А у этой шок, дважды теряла сознание по дороге, - быстро говорила Анечка, семеня вслед за Даниловым, - Ей сделали обезболивание, но, похоже, переломы множественные. Ужас, какая неделя! Восьмая авария за три дня. Говорят, сейчас на солнце очень сильные магнитные бури, а еще парад планет…

Они вошли в манипуляционную, Борис вымыл руки, повернулся к столу и замер. Перед ним лежала Яна. Это было невероятно, но за семнадцать лет она совсем не изменилась– та же нежная кожа, те же кудряшки, тонкий овал лица и мягкая линия губ… Хотя была она немного выше себя прежней и что-то новое появилось в профиле…

Борис подошел ближе, взял ее запястье, проверил пульс.Она застонала и открыла глаза.

- Как вас зовут? – спросил он.

- Лена…

Девушка с усилием повернула голову в его сторону.

- Что с моей мамой? Где она?

Медсестра бросила на Бориса тревожный взгляд и отвела глаза.

- Постарайтесь не двигаться, - попросил он и, внутренне холодея, задал вопрос, - Как зовут вашу маму?

- Яна… Яна Витальевна… Что с ней? Она жива?

Земля качнулась под ним, стены манипуляционной ожили и задышали.

- Почему вы молчите?

- Вам плохо, Борис Сергеевич? – заглянула в лицо встревоженная медсестра, - Вы прямо побелели весь…

- Все в порядке, - ответил он, - Готовьте операционную.

Конечно же, Борис поставил ее на ноги. Сам контролировал каждый шаг персонала, в первое время даже ночевал в клинике, чтобы в любой момент оказаться рядом.

Наивная и беззащитная, характером она была совсем не похожа на Яну. Гибель матери стала для нее непосильным ударом и Борис, как мог, смягчал его. В институте начали поговаривать о новом романе, но он жестко оборвал эти слухи. «Вы совсем с ума сошли? Она – дочь моего близкого друга» На самом деле к Лене он испытывал ни с чем несравнимую нежность, какая возникает к слепому котенку, смешно и бестолково тычущемуся носом в теплую ладонь. Им двигало желание сделать ее счастливой, оградить от грубости окружающего мира, в память о Яне…

Когда подошло время выписки, Лена заглянула в его кабинет и спросила, не хочет ли он в обеденный перерыв выпить с ней кофе. Нет, не здесь, а где-нибудь в городе.

Тот день он запомнил до мельчайших деталей. Они сидели в маленьком кафе неподалеку от института, на улице зарождалась гроза. Ветер трепал листья на деревьях, гремел гром и быстрые молнии метались над крышами притихших домов. Прохожие торопились поскорее укрыться от неминуемого дождя, но не успели – тот хлынул в одночасье, тяжелым занавесом упал на землю и понес по тротуарам мутные потоки.

- Завтра меня выписывают, - сказала Лена, - Нужно возвращаться домой.

- Это хорошо, - улыбнулся он, - Ты должна обязательно делать гимнастику…

- Я знаю.

Они помолчали, и вдруг она коснулась пальцами его руки, нежно провела ими по выпуклым синим жилкам, перевернула ладонью вверх и, наклонившись, припала к ней щекой. Он вздрогнул, почувствовал, как горит ее лицо, растерялся, не зная, что сказать. Но Лена сама прервала молчание.

- Я люблю вас, Борис Сергеевич, - сказала она тихо, не поднимая головы, - С той самой минуты как увидела…

- Лена… - провел он свободной рукой по ее волосам.

- Не говорите ничего такого, ладно?

- Лена, я старше тебя на семнадцать лет…

- Ну и что? Подумаешь, разница? – засмеялась она, - Сейчас это вообще не имеет значения. Посмотрите сколько таких пар. Вон, Табаков с женой, он ей вообще в дедушки годится…

- Лена…

- Мол-чи-те! – потребовала она, засмеялась и трижды поцеловала его в ладонь.

- Лена, - убрал он руку, - Выслушай меня, пожалуйста. Это не любовь, а обыкновенное чувство благодарности. Так бывает. Я врач и знаю, что говорю. Оно скоро пройдет. Ты вернешься в свой университет, а там много хороших умных парней – твоих ровесников… Это не любовь, поверь мне.

- Дурак вы, господин Данилов, - нахмурилась она, - Я никогда и никого больше не полюблю.

Через месяц она переехала к нему, а еще через два они поженились. «Отрабатывая дизайнерское образование», как шутил Борис, Лена с энтузиазмом взялась за ремонт и вскоре его холостяцкая квартира приобрела жилой вид, обросла картинами, статуэтками, часами…Порывшись в семейном альбоме, Лена отыскала девичью фотографию покойной Риммы Андреевны и заказала по ней портрет. «Такое умное интеллигентное лицо…»

     Был ли он счастлив? Пожалуй, да. Это счастье оказалось другим, без волн, перехватывающих дыхание и снов, в которых все происходит именно так, как хочешь, и радость накрывает с такой силой, что пробуждение равно смерти. Да, это счастье было другим – тихим, нежным, взрослым… Он волновался, когда она подолгу задерживалась на работе, а мобильный не отвечал. Потом отчитывал ее словно ребенка за то, что не зарядила телефон, а она заглядывала ему в глаза как мышонок из мультфильма, тоненько просила: «Простите нас, рога…» и заливалась по-детски звонким хохотом. Когда случалось уезжать в командировку, он тосковал. Звонил, слушал ее голос, улыбался…

- Я люблю тебя, Данилов, - говорила она неизменно, и это стало привычным, как «Доброе утро» или «Спокойной ночи».

Он хотел ребенка. Девочку. Яну. Она хотела мальчика. Бориса. Бориса Борисовича, «Борь Борича», такого же серьезного и мудрого как папа. Но пока не получалось.

Шесть лет пролетелиочень быстро. Времена года сменяли друг друга и в этой суете, постоянной озабоченности чем-то казалось, что жизнь бесконечна…

***

Он встал и подошел к окну. На улице успело стемнеть, на большой новогодней елке загорелись огни. Вокруг нее, смеясь и дурачась, бегали дети, играла музыка, звуки которой обрывками доносил ветер. На мгновение ему показалось, что все как прежде, ничего не случилось и можно строить планы на много лет вперед: побывать, наконец, в Африке, закончить книгу, научиться управлять яхтой, родить дочь…

«Это еще ничего не значит, - сказал Максимов нарочито бодрым голосом, - Нужно провести более подробное обследование, повторить анализы, вы ведь знаете, лаборатории часто ошибаются…»

Он знал, сам был врачом, но именно это и заставляло его, отбросив иллюзии, трезво оценить перспективы.

«Даже если все и подтвердится, - настаивал Максимов, - то можно лечь на операцию к Бронштейну. Бронштейн в своем деле лучший…»Операция… Сколько она подарит времени? Полгода? Год? А без нее сколько? От силы три месяца… Стоп! Рано складывать крылышки. В одном Максимов прав – нужно все проверить. И если диагноз подтвердится…

- Данилов, ну ты долго еще будешь сидеть в одиночестве? – заглянула в комнату Лена, - Ужин остыл три раза, пирог засох, по чаю можно кататься на коньках.

Он рассеянно посмотрел на жену и вдруг понял главное, самое главное…