Прозаик Бабушкин достал из позолоченной коробочки именной паркер дедушки, повертел его в руках и отложил в сторону. Затем вставил в машинку белый лист бумаги формата А-4 и бойко напечатал в начале строки «Моросило…» Бабушкин принципиально не пользовался компьютером, предпочитая, как он говорил, проверенный веками инструмент – старинную дедовскую машинку фирмы «Ремингтон». На точно такой же работал сам Лев Толстой. Пожалуй, именно этот, официально умалчиваемый, но суеверно взлелеянный факт и заставлял упрямого прозаика стучать по допотопным, регулярно западающим клавишам. Бабушкину было чуть за сорок, и сей возраст он считал самым благоприятным для творчества. Сегодня, правда, оно как-то не шло. Прозаик посмотрел в угол. Пожевал губами. Наморщил лоб. Потер виски. Еще раз наморщил лоб. Затем сказал: «Да уж…» и забил напечатанное большой буквой «Х».
- Дождило... Вот!
Бабушкин просиял и, настучав новое слово, сорвался с места.  Пробежался по комнате. Сел. Встал. Снова сел. Потер руки. Сосредоточенно посмотрел в лист, выдул плотную струю воздуха и вновь положил на слово большую «Х».
А, может, попробовать как вчера?
Вчера он поставил в магнитофон диск с романтической коллекцией, открыл «Плейбой» и уже на третьей мелодии, кажется «Калифорнии», к нему пришла Муза. Упругая грудь, тонкая талия, длинные ноги, большие и влажные, как у лани глаза, соблазнительно алые губы… Правда, ему не удалось написать и строчки, но девушка была чудо как хороша! Бабушкин потянулся к книжной полке за «Плейбоем», однако не удержал равновесия, рухнул вместе с креслом и больно ударился затылком об пол.
- Что ж это такое?! – простонал он и лег на диван.
Голова гудела. Пелена, повисшая под потолком, переливалась фиолетовым. Бабушкин неожиданно подскочил и бросился к машинке. «Туманило…» - написал он и снова засомневался. Порылся в толковом словаре, гневно зашвырнул его в угол и забил привычной буквой новое слово. Подошел к окну. В доме напротив толстая тетка мыла стекла. Прозаик с тоской посмотрел на ее мускулистые ноги, затравленно оглядел собственную комнату и подумал: «Нужно как-то взбодриться». Покусал губы. Похрустел пальцами. Больно ущипнул себя. Постучал пятками о пол и с блаженным просветлением на лице быстро напечатал: «Лило!!!» Затем, охваченный новой волной вдохновения, дописал: «Лило по всей земле, во все пределы!» Всмотрелся в строчку. Что-то показалось знакомым. Подумал минуту, затем стукнул себя по лбу, отчаянно вскрикнул «Чертов Пастернак!» и нервно положил поверх строчки ненавистную «Х». «А, может быть, повеситься? Как Есенин…» - мелькнуло в голове. Бабушкин горестно усмехнулся. «Вешайся, не вешайся, а Есениным все равно не станешь… Да, и зачем мне это? Я ведь прозаик, а не поэт…»
Бабушкин задумчиво повертел в руках именной паркер. Затем выдернул лист из машинки и театрально вознес над пером. Замер. Что-то мешало. Он поднял мутный взор на стену, туда, где в золотой раме висел портрет деда - прозаика Бабушкина старшего. Бабушкин старший нехорошо улыбался. Бабушкин младший прищурился, показал деду энергичную фигу, сорвал портрет со стены и поставил его в угол. Снова сел за стол и уверенно написал: «Моросило…» Поморщился. Зачеркнул. «Дождило!» Зачеркнул. «Туманило!» Зачеркнул два раза. «Лило!»
Черт! Опять!!! Что же это такое?!
Бабушкин в сердцах дернул себя за волосы и с чувством отправил паркер в угол, вслед за словарем и портретом.
«Еще утром, когда шел этот проклятый дождь, все казалось таким ясным, таким понятным! Слова роились, глаголы всякие, существительные, прилагательные. Черт...»
Трясущимися руками он взял лист и стал  медленно рвать его на фигурные кусочки. Получилось облачко, зайчик, хобот слона…
За этим занятием его и застала жена – крупная статная девица с широким скуластым лицом. Она заглянула в бледное лицо мужа и расхохоталась.
Мученик ты мой. Творец! Какие же вы гении все ненормальные...   
Распахнула окно.
- А я утром, представляешь, под ливень попала. Ты еще спал тогда. Вообрази: дождь лил колоннами. Серебряными колоннами! И я проскальзывала между ними. Правда-правда!
Бабушкина вновь засмеялась и стала вынимать из сумки продукты.
- Это потрясающее ощущение... Обмануть дождь! Только не долго получается. Он хитрее. Он накрыл меня на пятой секунде. Я сразу же стала похожа на соседского пуделя. Ну, того несчастного, с первого этажа, помнишь? Его купают каждый день, а он, бедняга, мокрый из окна выпрыгивает... Но, знаешь, я чувствовала себя такой счастливой... Бегала между колоннами, как ненормальная. А потом из этой дырявой тучи выглянуло солнце. Солнце и дождь... Столбами солнце - столбами дождь. Солнце! Дождь! Солнце! Дождь! Как трубы органа. Музыка из воды и света, представляешь?!
Она вздохнула.
- А потом я пошла на работу и там уже все как всегда... Сводили баланс, нервничали, ссорились. У меня в отчете две ошибки нашли. Ужас. Ну, а ты как? Наваял чего-нибудь сегодня?
Но Бабушкин уже не слышал. Он застрелился. В соседней комнате. Из дедушкиного револьвера с глушителем. Нет, не так. Дадим ему выбор. «Бабушкин задушил жену за то, что ей были не ведомы муки творчества. А сам выбросился из окна, познав шесть секунд свободного полета» Глупо. Лучше так: «Бабушкин дождался очередного ливня, и час бегал под ним голышом. Простудился и умер». На самом же деле все выглядело куда более прозаично. Бабушкин написал рассказ. Про ливень, что лил серебряными колонами. Про солнце из дырявой тучи. Про соседского пуделя и босоногую красавицу, бегающую под дождем. Упругая грудь, тонкая талия, длинные ноги, большие и влажные, как у лани глаза, соблазнительно алые губы… Рассказ опубликовали. Новый лист формата А-4 торчал из машинки. Дед был временно реабилитирован и возвращен на стену. Паркер - в стол, словарь – на полку. «Вот и снег пошел…» – подумал Бабушкин, стоя в трусах у окна. «Снежило…»

 

Алла Сницар


© "Натали"